Легкие миры Татьяна Толстая

У нас вы можете скачать книгу Легкие миры Татьяна Толстая в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

В конце концов какая же была бы разница, но беда в том, что я попадала в какую-то пролетарскую культурную парадигму и от меня ожидали соответствующего статусу поведения, а я никак не могла соответствовать неизвестным мне нормам, и — я видела — это оскорбляло рабочих, все во мне шло поперек их ожиданий.

Чего, чего они ждали от меня?.. Другой героиней их фольклора была генеральша; этот персонаж жил в основном в мечтах мужчин. Миф о генеральше сводился к тому, что она, вся в югославских пеньюарах и немецких пенах для ванн, среди ковров и лакированных гардеробов, страстная, ждет его, а он — простой рабочий, сантехник.

И она бросается ему на шею, благоухая: Галина, например, Михайловна, малярша, наклеившая мне обои кверх ногами, полагала, что предыдущий ремонт они сделали как раз генеральше, и восторгалась каким-то виденным ею в генеральском сортире аэрозолем.

Я, к сожалению, уже знала все подробности личной жизни Галины Михайловны, все сложные ее отношения с любовником и его бабами, которые ей, конечно, и в подметки не годились. От меня, как от артистки, требовалось артистическое мнение: Из двух платков, — Галина Михайловна осматривала свою юбку, но втайне, конечно, любовалась своими пятидесятилетними ногами — сухонькими, как у Кощея.

Но работать Галина Михайловна и ее бригада совершенно не собирались: Пожилого Костика гоняли за бухлом, причем Костик, как паркетчик высшего разряда, пил только коньяк. Вишь, какая квартира у тебя сырая, никак не высохнет! С тебя двести рублей еще! Огонь обжег глиняные таблички с хозяйственными записями, и это сохранило их.

Когда же в ХХ веке во время раскопок их нашли и после больших трудов сумели расшифровать и прочесть — что предстало глазам наших современников? Невышедший плотник вечен, капризен, непредсказуем. Русский плотник сантехник, плиточник, штукатур протягивает руку своему микенскому собрату через тысячелетия: И всякий задумавший построить или переделать свой дом знает, что он вступает в особый мир неопределенностей и внезапностей, и никакой уверенности, что оплаченная работа будет закончена или хотя бы начата, быть не может.

Есть только вероятность этого события. В моем же случае и вероятности такой не было. Штукатурка сохла второй месяц, и я понимала, что мои рабочие со мной вообще не считаются. Эту квартиру, внезапно попавшую им в руки, они считали своим притоном и пьянствовали в ней с утра до вечера в три смены; в какой-то момент появилась даже гармонь. Конечно, я пыталась их выгонять, взывала к совести, приводила для солидности мужа, свекра, но и они были совершенно беспомощны перед этим строительным табором.

В присутствии посторонних пролетарии бешено имитировали деятельность: Как только чужаки отворачивались, они немедленно прыжком кидались на козлы, где у них было накрыто — шпроты, колбаса, пиво, водка, кому что, — а цвет мастеровой аристократии уже опять бежал за восьмирублевым коньяком.

Платить им я давно перестала, но тут-то и была засада: В общем-то, в таком же режиме уже лет шестьсот работала вся страна. Наконец, отчаявшись, я позвала старшую сестру Катерину. Не могла бы ты сделать какое-нибудь кукареку? Я привела ее в квартиру.

Она распахнула дверь, и особо медленно и тяжело подошла к козлам, и особо плотно встала, расставив ноги, как если бы была обута в командирские сияющие сапоги. Громким низким голосом герольда Катерина возгласила:. Раздалось молчание, если так можно выразиться, и на секунду бригада на козлах оцепенела. Катерина метнулась в угол, выставила обе руки с пальцами, растопыренными рогулькой, и объявила:. Они спрыгнули в едином порыве и побежали, грохоча по дощатому полу, толкаясь и глухо матерясь, и Галина Михайловна бежала на своих сухих прутиках быстрее всех, визгливо крича: Они выбежали вон и исчезли, и я никогда больше ни одного из них не видела.

Я даже сиживала на ней летними вечерами, с книжкой и сигаретой, и солнце садилось, и лиловые резные листья ликвидамбара сливались с сумерками, и в лесу проходил олень, а может, единорог — не видно же. У каждого человека есть ангел, он для того, чтобы оберегать и сочувствовать. Роста он бывает разного, смотря по обстоятельствам. То он размером с таксу — если вы в гостях или в толпе; то ростом с человека — если он сидит на пассажирском сиденье машины, в которой вы несетесь, крича и приплясывая; то разворачивается в свой полный рост — а это примерно как два телеграфных столба — и тихо висит в воздухе, вот как в такой душный и пустой вечер бессмысленного июля неизвестно какого года.

Краем глаза при определенном освещении можно даже поймать слюдяной блеск его крыла. Любишь, любишь человека, а потом смотришь — и не любишь его, а если чего и жаль, то не его, а своих чувств — вот так выпустишь их погулять, а они вернутся к тебе ползком, с выбитыми зубами и кровоподтеками.

А еще люди умирают, но ведь это нелепость какая-то, верно? Они же не могут просто так пропасть, они же есть, просто их не видно, правда? Они, наверное, там, с тобой? Прозрачный такой, мало различимый, как медуза в воде, висит и покачивается, и светлячки летают, не огибая его, и звездный свет если и преломляется, пройдя сквозь его бесплотность, то разве самую малость. Почти все деньги, что я зарабатывала в колледже, я тратила на поддержание дома.

При этом работа в колледже убивала меня. Еще несколько лет назад я умела видеть сквозь вещи, а теперь на меня надвигалась умственная глаукома, темная вода. Надо было бросать тут все и ехать домой — в свой прежний дом, в Москву, например. Вот доработаю свой срок по контракту — и уеду. Сначала я пустила к себе жильцов: Они были совершенно свои люди: Вечером, в среду, когда я, возвращаясь со своей северной каторги, выбиралась из машины на ватных ногах, они уже ждали меня за накрытым столом, с бутылкой вина; они радовались мне, а я им, и мы сидели и говорили обо всем, что знали, и мне даже пригодились мои познания в квантовой механике, которые я закачивала в свою голову на долгом и страшном пути на север.

Тогда я решила сдать весь дом целиком, а самой снять дешевое жилье рядом с работой. Сдать дом в Америке не так-то просто, как кажется. Не в том дело, что нет желающих его снять, а в том, что все эти желающие — твои враги. Закон стоит на страже интересов квартиросъемщиков. Интеллигентная пара — скажем, принстонские профессора — не должна в моих глазах иметь преимущества перед семейством пуэрториканских торчков, или каких-то цыган с вороватыми глазами, или не говорящих по-английски азиатов.

Если я слишком явно выскажу им свое неудовольствие от их возможного проживания в моем доме, теоретически они могут меня засудить. Приходится с сожалением говорить, что ой, жалко, только что обещали другим.

Есть опасность сдать дом слишком бедным людям и неважно, за какую цену. Если этим людям негде жить и нечем платить за жилье , они имеют право не выезжать из моего дома, пока их ситуация не улучшится, а она никогда не улучшится. То есть я не могу их выставить взашей.

Тот факт, что мне тоже ведь негде будет жить, законом не учитывается. Есть опасность сдать дом инвалиду или семье с малыми детьми. Просунет, сволочь, голову между балясинами или поскользнется, упадет, сломает ногу — я же буду виновата в том, что не предусмотрела все меры безопасности. Так что я смотрела в оба. Первой пришла пара индийских программистов. То, что надо, — молодые супруги, с великолепным британским выговором, чистые-чистые, милые-милые.

Но они хотели другое. Они хотели мрамор и резные притолоки. Мой сарай был для них бедноват. Потом пришла негритянская пара лет шестидесяти. Он вошел в дверь нормально, а она, шагнув за ним, заняла весь дверной проем и пройти не могла. Мы заулыбались друг другу, и они двинулись осматривать комнаты. Я не пошла за ними: Жена попыталась войти в ванную, но не смогла. Вошла, но четверть ее оставалась в коридоре. Супруги о чем-то глухо посовещались. Пошли дальше, и я с ужасом ждала, что же будет, когда она захочет осмотреть подвал.

Он уперся в тушу двумя руками и продавил ее в дверь. Жена сделала один тяжкий шаг, и я услышала треск дерева. Она, конечно, в семье была царица, а он на побегушках. Еще несколько страшных подземных толчков. Я на цыпочках прошла в кабинет и сделала вид, что смотрю в компьютер. Бенджамен заглянул в комнату и небрежно спросил:. Тем более что коды к игре у меня были краденые, и денег на орошение своих виртуальных городов я не жалела. А эти двое там, видимо, надолго. Бенджамен забежал ко мне еще раз.

Через полчаса — я уже подводила электричество к тюрьме, университету и госпиталю — они появились вдвоем. Я сделала бесстрастное покерное лицо, Бенджамен тоже сделал лицо. Ванесса была немного растрепана. Он пропихнул ее во входную зеленую дверь, и я видела в окно, как они шли по кирпичной дорожке: Им еще предстояло сесть в машину.

Ну а потом пришел Нильсен. Ему было двадцать два. Такой белый-белый, с бледными волосами, с ручками двенадцатилетнего, чахленький, с мелко-брезгливым выражением на впалом личике мучного червя.

Когда дом будет стерилен — весь-весь, — я его возьму. Мне нужно, чтобы вот этот камин был чист, как в первый день. Камин по определению не может быть стерильным, если его топят. Тридцатилетняя копоть на каменной его стене, следы золы, да и вообще — в нем же не полостную операцию проводить.

И что может быть чище огня, Нильсен? Стерильность в Нью-Джерси обеспечивали только двое, белорусы по фамилии Жук и Курочка, живущие тут без разрешения на работу и поэтому нанимавшиеся ко всем русским американцам на любую тяготу: Драли они с нас безбожно, зато и не чурались вообще никакой грязи.

Терминаторы были супругами, причем жена была как раз Жук, а муж, против всякого ожидания, Курочка, и это была, кажется, не единственная их перверсия. Понимая свою незаменимость, они ловко, жестоко и слаженно работали по одной и той же схеме: Курочка с виду был брутален, а у Жук была эльфийская внешность, а в анамнезе — работа в баре.

Поэтому, например, все стаканы, бокалы и рюмки на полках она ставила не в ширину шкафчика, а поперек, в глубину от зрителя. Жук и Курочка сделали свою работу, обработали все вертикальные и горизонтальные поверхности своими сильнодействующими кислотами и щелочами, уничтожили все живое, стерилизовали камин, и Нильсен, поломавшись, снял мой дом на целый год и внес возвращаемый залог, полторы тысячи долларов.

По закону я обязана была положить этот залог в банк и не прикасаться к нему до окончания контракта. Но денег у меня не было вообще никаких. А мне надо было и самой снять жилье, пусть собачью конурку, но ведь тоже с залогом. И я эти деньги заныкала.

Так сказать, загребла рукавом и поправила прическу. Год пройдет — верну. Да, да, да, я плутовала с весами и отвесом, и с банковскими счетами, и с компьютерными кодами, и нарушала ограничение скорости на дорогах, и превышала допустимое промилле, и ограбила военную прокуратуру, и лжесвидетельствовала в суде, и прелюбодействовала в сердце своем, причем неоднократно.

Более того, я намерена делать это и впредь. Но, Господи, каких неприятных гонцов Ты посылаешь, чтобы напомнить нам о грехах наших и об обещаниях, когда-то данных Тебе и забытых.

Не устаю удивляться путям Твоим, Господи! Впрочем, не как я хочу, но как Ты. Ведь это же был все-таки мой дом: И вот теперь там ходил и все трогал своими стерильными детскими ручками Нильсен. Нильсен, наверное, снился мне. Он принимал облик червивости, тлена, трухи, белых грибных пленок, пустул, лишаев. Бессмысленный путь налево по тусклой дороге, по неверной осыпи — это был он.

Дома с дверями нараспашку, чужие лица в сумерках, сырая обувь — это был он. Плохое море, потерянные ключи, объедки, опоздание на поезд, угроза с неба — все это он, он на самом деле. Ведь этот дом был моей земной скорлупой, одной из моих оболочек. А он вселился в нее, пробрался под кожу. Я жила рядом с колледжем, иссушавшим мою душу, выпивавшим из меня все живое; красота вокруг была необыкновенная: Я уже привыкла просыпаться в пять утра, но идти в это время было некуда и смотреть не на что, кроме как на потолок.

Ничего, говорила я себе, год пройдет скоро; Нильсен съедет; тогда я продам дом и уеду. Все равно это не то место. Опять не то место. Пора бы уже знать, что в то место не попадешь; может, оно в прошедшем времени, на зеленых холмах, может, затонуло, а может, еще не возникло. Может быть, Господь хочет дать знать, что на этом свете мы никуда не доедем, ничем не завладеем и никого не удержим.

Может быть, только в пять утра, да и то не каждый день, нам открывается истина: Может быть… но тут кончается ночь, проступают очертания чужой мебели, и можно вставать и варить себе кофе восточной крепости, а не эту муть, а потом отправляться в колледж и ставить им несправедливые отметки: Я уже все решила. Пошла поставила пятерку чернокожей девочке за рассказ, не стоивший тройки; девочка сама это знала и, увидев пятерку, испугалась, ожидая подвоха.

А никакого подвоха, просто рассказ — про то, как они незаконно, за взятку, на лодке перебрались в Америку с каких-то там неамериканских островов. Перевозчики — проводники — брали и деньгами, и натурой: Воды не хватало; за воду тоже платили сексом. Какой-то младенец умер; выбросили в океан.

Все эти подробности казались ей естественными: Плыла с матерью, бабушкой и бойфрендом; всех постигла та же участь, но все счастливы, потому что доплыли из мира тяжелого в легкие миры. Не все ведь доплывают. Рассказ был простодушный, плохо склеенный; выдумывать она не умела, все — чистый документ. Я просидела с ней час после уроков, расспрашивая. Девочка сгребала свои листочки в кучку, и руки ее дрожали; я сгребала свои, и руки у меня дрожали тоже. Она не понимала, почему пятерка, и пришла узнать; моя задача была скрыть от нее причину этой пятерки — да боже мой, да я хоть десять тебе пятерок накидаю, я же нечестный русский человек; набирай свои баллы, солнечное ты, невинное существо, не держащее зла на своих мучителей!

Ах, какие у меня весы! Я врала вдохновенно да, умею! Я вошла во вкус и перестала церемониться со студентами. Ходила с портативным рогом изобилия и сыпала из него роскошными отметками, щедро одаряя всякого, в ком чувствовала хоть малейшую мечту, малейшую робость перед жизненной тьмой — салют, братья!

Злым дуракам поставила двойки, добрым дуракам — четверки. Одних прогульщиков простила, а других нет, по тайной прихоти. Когда в конце семестра пришли студенческие оценки из деканата — выбросила пакет не читая. Прощай, север, и снега, и скалы, и сказочные деревянные домики, и голубые далекие горы, за которыми уже Канада, и друзья — ведь вы у меня были, ведь я вас любила, но теперь ваш черед стать прозрачными медузами, теперь через вас будут пролетать светлячки и преломляться звездный свет.

Я вернулась в свой Принстон, который был не Принстон, а так; Нильсен уже съехал. Я вошла в дом, прошлась по комнатам. Все, что можно было сломать, было сломано, все, что можно испортить, — испорчено. Это были не случайные повреждения, не результат буйных пьянок, простительных для молодого человека, нет; это были планомерные, безумные и странные разрушения.

Словно бы в доме жил червь, или большое членистоногое, или какой-то моллюск, и в непонятных мне стадиях своего жизненного цикла он то метал кучками икру, то прыскал на стены из своего чернильного мешка, то, высоко под потолком, откладывал яйцо, то замирал на недельку, окукливался, а после с хрустом ломал хитиновый кокон и выползал в новом обличье, может быть, испытывая сильную нужду в проползании. В стенных перегородках он вырезал круглые дырки размером с десертную тарелку: Деревянные рамы, гордость Дэвида, были погублены глубокими надрезами, словно у Нильсена внезапно вырастала шестипалая лапа с костяными когтями и он точил ее о нежный подоконник.

Найдя противомоскитную сетку на окне или двери, Нильсен любил надрезать ее, чтобы она висела, как оборванная паутина. Возможно, он спал на ней; возможно, висел головой вниз. Ванну он долбил молотком и стамеской, но только левый ближний угол. Ванна была чугунной, и он пробивался к чугуну через эмаль. Другие углы ему не показались съедобными. В подвале под потолком были расположены вентиляционные трубы, по ним шел горячий воздух, обогревавший дом; но больше они там не были расположены: Он вырезал три погонных ярда труб в разных местах, по известному ему одному плану.

Человеческий мозг не мог разгадать этого плана; не веря своим глазам, не веря себе, я притащила в дом американского сертифицированного строителя: В американских трэшевых фильмах про далекую планету, зараженную какими-то мелкими тираннозаврами, вот так земляне стоят и смотрят, не зная, что предпринять, а тут сзади на них прыг!

Конечно, в доме было грязно, но какая разница? Ведь понятно теперь, что стерильность была ему нужна только для того, чтобы сподручнее было напускать порчу; именно стерильность, а не чистота: Еще в саду были вырваны кусты, розы он обкорнал до лыжных палок, и на границе с соседями наблюдались следы какого-то невнятного разворошения почвы. В почтовом ящике было два письма. В первом, месячной давности, Нильсен сообщал, что он съехал, и требовал вернуть сумму залога: Во втором сообщал, что поскольку я залог не вернула и не отвечаю, то он подает на меня в суд за нанесение ущерба.

Да, девушка, вот такой финал: Вы пробовали когда-нибудь что-нибудь понять про, скажем, поведение головоногих моллюсков? А ведь научный факт. Выбрала себе одного с фамилией, обещавшей особо цепкое крючкотворство. А теперь он формально имеет право потребовать с вас не только этот залог, но и штраф — думаю, три тысячи. А я беру двести долларов в час. Американский суд проходит не так, как в кино, а несколько иначе.

Как на мой непрофессиональный взгляд, можно было бы управиться за час и разойтись. Но ведь каждый час — это двести долларов моему юристу и столько же, наверное, Нильсенову. Так что оба юриста — действительно с наслаждением — затягивают время. Вот наш черед задавать Нильсену вопросы. Вот мой-то встает с места не спеша, с особой ленцой прохаживается, как бы раздумывая, потом ме-е-едленно поворачивается на каблуках, ме-е-едленно спрашивает:.

Дальше — десять минут не имеющих отношения к делу вопросов. По выходным — барбекю у бассейна. Нильсен молчит, счетчик крутится, причем у него тоже. Если выиграю я — Нильсен оплатит мне все расходы, включая юриста.

Если выиграет он — я верну залог, заплачу штраф и гонорары обоим юристам, и на мне неподъемным грузом повиснет поруганный мой дом, избранный чудовищем для проведения сеансов эволюционного регресса.

Они дотягивают прения до обеда и отправляются на перерыв. Это еще час, и я заплачу за него еще двести долларов: После перерыва я спрашиваю моего-то: Он отправляется на переговоры с коллегой. Похожие книги на "Легкие миры сборник " Книги похожие на "Легкие миры сборник " читать онлайн или скачать бесплатно полные версии. Татьяна Копыленко - Севастополь: Татьяна Казакова - Опасное сходство.

Татьяна Булатова - Счастливо оставаться! Наталья Нестерова - Встать, суд идет! Иван Евсеенко - Голова Олоферна сборник. Александр Филиппов - Не верь, не бойся, не проси… Записки надзирателя сборник. Полина Николаева - Простые истины. Виктор Шендерович - Схевенинген сборник. Татьяна Толстая - На золотом крыльце сидели Татьяна Рожева - Мужской стриптиз сборник. Ина Кузнецова - Зона милосердия сборник. Татьяна Москвина - Жизнь советской девушки. Татьяна Алферова - Лестница Ламарка.

Татьяна Чекасина - День рождения. Галина Артемьева - Чудо в перьях сборник. Виктория Токарева - Сволочей тоже жалко сборник. Татьяна Замировская - Жизнь без шума и боли сборник. Александр Кабаков - Повести Сандры Ливайн и другие рассказы. Елена Кочергина - Жизнь в стёклах сборник. Татьяна Огородникова - Брачный контракт, или Who is ху…. Оттуда хорошо просматривался почти весь двор. Перед домом был изящный фонтан в виде черного квадрата, раза два за свою жизнь я видала, как он работал.

На большее коммунальное хозяйство не замахивалось, надо было ловить врагов и расстреливать их. У дома были висячие наружные лестницы, длинные, леденящие попу каменные скамьи, особые, приподнятые над землей террасы, засеянные газоном и украшенные шиповником, цветник во дворе, множество высоких решеток с римским узором в виде перечеркнутого квадрата, какая-то асимметричная каменная веранда, ведущая к теннисному корту тоже никогда не работавшему.

Кирова застрелили, и прекрасная эта квартира досталась другому, сменив нескольких хозяев. На нашей лестнице, на втором этаже, также жила сестра Мейерхольда, и говорят, что, когда в ночь ареста Мейерхольд навестил Юрьева и спускался с пятого этажа к сестре, тут его и повязали.

Наверно, новенькая, с иголочки, двухэтажная, с видом на реку, она манила его. Но, по-моему, та, в которой он жил на Каменноостровском проспекте в доме Бенуа там теперь его музей , ничуть не хуже. В свое время она принадлежала какому-то адвокату, но ее экспроприировали. По родительским рассказам, папа пришел в исполком просить об улучшении жилищных условий как раз в тот момент, когда председатель сидел, обхватив голову руками в ужасе от нерешаемой задачи: Услышав папу, он крикнул: Скорее бегите туда и вносите чемоданы!

Categories: Александр