Это все о Боге. История мусульманина атеиста иудея христианина Сельманович С.

У нас вы можете скачать книгу Это все о Боге. История мусульманина атеиста иудея христианина Сельманович С. в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Они движутся быстро и решительно, влекомые стремлением, подозрением — или, скорее, знанием — что в мире есть нечто большее, чем монотонный дневной гул, производимый человечеством, спрессованным в фабрику грез размером с большой город. Тем не менее, этот город — священное место; Бог любит людей, и где люди, там и Бог. Однажды, когда я преподавал в христианской богословской семинарии в Мичигане, одна девушка на занятии подняла руку и вызвалась рассказать о впечатлении, которое привело ее в лоно веры.

Это случилось много лет назад, когда, находясь в своей комнате и сидя за компьютером , она обернулась, чтобы дотянуться до книги. Именно так она выразилась. Мысли остальных присутствующих так и читались по их лицам: Вот от таких-то бестактностей и страдает репутация нашей респектабельной религии, христианства. Но та, кого они имели в виду, была в здравом уме и не теряла связи с реальностью, она сияла, как ясный и снежный мичиганский день за стенами класса в университете Андрюса.

Подобные впечатления подкрепляют наши надежды и ассоциируются с нашими убеждениями. Два мира становятся единым целым. Некто или Нечто вложил эту частицу вечности в наш внутренний мир. Край этой божественной занозы впивается в наши смертные ткани. Неудивительно, что каждый поворот жизни ранит нас. Мы существуем, но хотим большего. Иногда это желание ощущается как тупая боль, иногда — как резкая и острая, когда заноза проникает в плоть. Так Бог благословляет нас. Мы обращаем внимание на ту часть тела, в которой ощущается боль.

Мы поминутно разглядываем ее. Мы щупаем ее, моем, охлаждаем, согреваем, чешем, подсасываем, покусываем, оставляем ее в покое. Мы пытаемся забыть о ней. Жизнь — настолько грандиозный дар , что мы неизбежно начинаем стремиться к большему, нас влечет Некто или Нечто, от кого мы получили этот дар.

Года два назад одна телесеть предложила нашей семье принять участие в таком шоу, по условиям которого две семьи на некоторое время должны были поменяться одним из членов. Продюсеры сочли, что присутствие семьи священнослужителя оживит шоу. Предложение подкрепили обещанием 50 тысяч долларов в случае согласия. Все это прозвучало заманчиво. А затем началась подготовительная работа. Список требований к видеоматериалам занимал две страницы. Нас просили быть не такими, какие мы есть на самом деле, а стать подчеркнуто привлекательной версией самих себя.

Несмотря на все уверения телевизионщиков в обратном, реальность их не интересовала. Да, мы не были актерами, которым платят за работу, Тем не менее, нас просили сыграть роли. Мы должны были играть самих себя. Нашу семью попросили не снимать скучных, беспорядочных и небогатых событиями сторон нашей повседневной жизни. А между тем сама тайна жизни скрыта в обыденности, в ее утомительности, повторяемости, временном характере, непоследовательности.

Мы с женой отклонили предложение и вернулись к нашей работе, стирке и оплате счетов. Поскольку подобные шоу утаивают реальность от зрителей, они вполне могут быть одним из многочисленных средств, которыми мы притупляем боль, вызванную этой занозой, осколком вечности, и тем фактом , что человеческая жизнь сама по себе является просто чередой проходящих дней. В боли человеческих несчастий и страданий нет ничего гламурного.

А мучительнее отсутствия Бога не может быть ничего. Но жизнь, которая носит вечный характер, всегда начинается именно там — в жизни как она есть. Мы ощущаем эту боль как раз потому, что Дар существует здесь и сейчас, среди нас. Таким образом, боль божественного отсутствия становится знаком божественного присутствия.

Если он не здесь, то где же? Если не сейчас, то когда? Всю свою жизнь мы проводим на границе между двумя мирами: Что придаст нашей Жизни смысл Поклонение кумирам чуждо иудаизму. Вместе с тем иудаизм и Библия учат, что в мире есть нечто, сотворенное по образу и подобию Бога. Это не храм, не дерево, не статуя и не звезда. Единственный символ Бога — человек, каждый мужчина и каждая женщина.

Это учение имеет многочисленные и многозначительные подтексты, главный из них заключается в том, что в каждой из наших жизненных историй является Бог. И прекрасные истории, и те, которыми мы ни с кем не делимся, вносят свой знак восклицания в вопли , обращенные к небесам нами, живущими на земле.

Независимо от своих идеологических и религиозных убеждений, все мы живем надеждой, что вместе все наши истории в итоге сплетутся в гобелен любви и смысла. Библия говорит, что с человечеством все идет отнюдь не так гладко. Но рядом всегда та же благодать, которая создала нас и способна восстановить. Иудеи сказали бы, что, следовательно, восстанавливающее откровение Бога человечеству зависит от нас с вами, от наших рассказов о сохранении и восстановлении.

Бог предпочел поместить свою истину и красоту в нас! Иудаизм учит, что невозможно познать Бога, не познав человека, и познать человека, не познав Бога. Вот почему иудеи утверждают, что самый верный путь к познанию — истории, притчи, а не информация. Ни один факт не в состоянии говорить сам за себя. Каждая истина зависит от истории, от контекста, а каждое богословское учение представляет собой биографию. Сегодня мы ведем опосредованную жизнь, привыкаем скорее наблюдать за ней с помощью СМИ, чем проживать ее; мы отворачиваемся от собственных историй и историй окружающих нас людей, словно они и вправду то, чем кажутся — обыденность, череда проходящих друг за другом дней.

Наше воображение становится пассивным и ленивым, наши фантазии — все более похожими, поскольку они срежиссированы профессионалами. Опасаясь обрести поразительное великолепие в своей заурядной личной жизни и ничем не примечательных сообществах, мы не решаемся искать Бога в себе и в окружающих. По сути дела, мы боимся быть образом Бога. Нас ужасает перспектива отыскать образ Бога в тех, кто не представляет собой наш образ и наше подобие.

Однако уклониться от явного великолепия жизни , заключенной в нас, невозможно. Что бы мы ни делали для этого, занозу вечности не вынуть. Дар жизни заявляет о себе, несмотря на смерть, окружающую нас повсюду.

Так давайте же все до единого начнем повторять за кухонными столами, на религиозных собраниях, в кофейнях, на городских площадях и в чатах: Я сотворен по Божьему целем.

У мамы сохранилась фотография того времени: А рядом — они: Моего отца зовут Сеад, потому что он из семьи черногорских мусульман. Маму — Марта, потому что ее родители — католики из Словении. Мы жили в Социалистической Федеративной Республике Югославия, значит, нам всем полагалось быть атеистами.

Но мы не верили ни в одну из этих религий или идеологий. Точнее, мы делали больше, чем просто жили. У нас была своя чудесная религия. Два ее учения, которые никто не выражал словами, были такими же весомыми , какой только способна быть религиозная догма.

При социализме, в условиях которого мы жили, нас почти не отвлекал непрестанный маркетинг потребительских товаров. Все в конечном счете сводилось к взаимоотношениям.

Вот почему у нас дома всегда вкусно пахло. В конце месяца Рамадана устраивался праздник с неторопливым приготовлением жареной баранины, хотя никто не постился ни единого дня.

На Рождество мы наряжали елку, на Пасху запекали окорок, но не ходили в церковь. Дни государственных праздников нашей страны мы отмечали затейливой европейской выпечкой, но не собирались посещать Музей социалистической революции. Лучшую говядину мы находили в горах Боснии; мой отец сам ежегодно выбирал корову, которую предстояло принести в жертву ради нашей семейной веры, и мы коптили ее мясо в арендованной коптильне. Мы сами квасили капусту, у нас была своя бочка с лучшим сербским сыром, а для всех видов мяса, какие только можно было раздобыть, мы держали в доме не один, не два, а целых три социалистических холодильника с морозилками.

С тех пор как мне исполнилось четыре года, по выходным отец возил меня на базарную площадь в центр нашего большого города. Он сам учил меня выбирать лучшие продукты. Мы возвращались домой в машине, нагруженной превосходным мясом и овощами из деревни, мама с сестрой помогали нам перетаскивать на кухню драгоценную добычу.

Хотя мы жили в городской квартире, несколько раз отец привозил домой живых кур, которых мы резали в ванне. Это к слову об экологически чистых и свежих продуктах! У каждого из нас были свои обязанности на кухне, мы часто бегали к плите или к духовке — смотреть, как подрумянивается фаршированная телячья грудинка, жарится белая средиземноморская рыба или поднимается кекс с грецкими орехами.

Стоя на коленях перед духовкой, мы с отцом смотрели сквозь застекленную дверцу, как от тепла предмет нашего вожделения поднимается и опадает, отец ласково клал ладонь мне на макушку , словно благословляя, и говорил: Каждую осень мы покупали отборный виноград.

Напряженная работа длилась неделю, на которую мне приходилось отменять все вечерние прогулки с друзьями.

Вся жизнь, не связанная с виноделием, замирала. Когда этот нектар становился выдержанным, мы разливали его по бутылкам, и весь следующий год отец с гордостью выставлял их на стол во время нескончаемой череды праздников. Полагалось быть великодушным, честным, трудолюбивым — в особенности трудолюбивым. У каждого человека и каждой семьи имелась репутация, или честь.

Такова характерная особенность большинства восточных народов. Помимо возможности радоваться, в жизни важно было подтверждать репутацию или честь, беречь ее, держать незапятнанной. Постыдные поступки бесчестили и пятнали репутацию.

Репутация приобреталась путем достижения успехов в своем деле, в результате уважения окружающих, при наличии семьи. Ее портили лень, лживость, скупость, бездомность или бессемейность. На протяжении почти всей жизни я обеспечивал себе прочную репутацию усердной учебой. За хорошие оценки мне прощали все, родители оплачивали мои занятия спортом и поездки. Образование и связанная с ним репутация ценились так высоко, что родители даже смотрели сквозь пальцы на некоторые отступления от кодекса чести — например, когда в старших классах я начал встречаться с учительницей или был пойман при попытке контрабандой провезти марихуану из Франции в Германию во время летних каникул.

Я честно учился, у меня была прочная репутация. Я хотел бы, чтобы процедуре обрезания хитан меня подвергли сразу после рождения или на седьмой день после него, как, согласно хадисам изречениям пророка поступал со своими сыновьями пророк Мухаммад. Но в семье моего отца, где придерживались суннитских традиций ислама , а не обычаев Аравийского полуострова, мальчиков обрезали позднее, обычно в возрасте лет, вероятно, в ознаменование перехода от детства к юности.

Все произошло очень быстро, однажды летним днем в городской больнице, и прежде, чем ко мне вернулась способность ходить, не испытывая дискомфорта, в мою честь закатили праздник.

Сотни близких родственников съехались на дачу, которую мы снимали за городом. Прибыли двоюродные и троюродные кузены, явились дяди, которых я прежде никогда не видел. Все это напоминало День независимости, день рождения и День благодарения, вместе взятые. Согласно обычаю проведения подобных праздников, все дарили мне деньги, чем вполне возместили необходимость приучаться мочиться заново и в муках. Только спустя много лет я понял, насколько важен был для моего отца шумный и обильный праздник по случаю моего обрезания.

Он вобрал все великолепие нашей семейной религии. Два учения — о радости и чести — слились воедино в идеальной гармонии.

Мой отец был старшим сыном в большой семье и после смерти своего отца и деда Займа стал чем-то вроде патриарха в любящем веселье городском племени мусульман. Отец был смекалистым дельцом и обаятельным лидером. Он покинул отцовский дом, чтобы поискать лучшей жизни в городе, и добился своего. Затем он принялся помогать родителям, братьям, сестрам и их семьям переселиться поближе, чтобы им было легче устроиться на новом месте.

В заключение разговора о репутации добавлю, что моя мама была неутомимо, а временами — и почти опрометчиво отзывчивой и щедрой, быстро и живо откликаясь на беды тех, кто нуждался в помощи. И отец следовал ее примеру. Поэтому на праздник пригласили всех и каждого. В день обрезания их единственный сын стал многообещающим юношей, которому предстояло показать миру , на что он способен. Еще один мужчина в доме был готов двинуться по своему пути!

В тот день соединилось прошлое, настоящее и будущее моего отца. Казалось, мой отец родился под счастливой звездой, и с тех пор удача не покидала его, несчастья не преграждали путь. Моя домашняя религия со всеми ее запахами, цветами, смехом, упорным трудом и объятиями была для меня предвкушением жизни, имеющей оттенок вечности, которой, как мне казалось, должны жить люди.

В возрасте 18 лет, проходя обязательную службу в югославской армии, я нашел жемчужину, которую искал, и стал последователем Иисуса. На моих ничего не подозревающих родных словно обрушилось небо. То, что небеса обещали как высшее блаженство, они восприняли как страшное проклятие. Он почти не распространялся о своих чувствах, и поэтому у нас никогда не было серьезных мужских разговоров. Время от времени он давал мне советы — например, когда заметил, что я всеми силами пытаюсь сохранить отношения с девочкой из моей школы, сказал: Чтобы по—настоящему заботиться обо мне, мой Бог должен также заботиться о вас.

Биение сердца религии, которое благословит мир, должно достигать его краев. Мы уже начинаем осознавать, что наши отношения с иными и отношения с Божественным Иным неразрывно взаимосвязаны. Все это действительно относится к Богу, а Бог на самом деле имеет непосредственное отношение ко всем нам. Но признание наличия абсолютной истины, справедливости и красоты в иных может дорого обойтись.

Для многих из ваших и моих товарищей по вере это все равно, что отречься от убеждений наших сообществ, совершить предательство. Когда я стал христианином, мои взбешенные родные, атеисты и мусульмане, выгнали меня из дома на два года.

В то время я учился в колледже, изучал проектирование строительных конструкций и был вынужден полагаться на доброту чужих людей, кочуя из одного дома в другой. Когда я начал сомневаться в христианских выдумках о превосходстве над всеми прочими религиями, мне пришлось принять нелегкое карьерное решение, отказаться от стабильной работы в большой церкви и вместе с женой и двумя маленькими дочерьми начать жить заново.

Вот почему каждому из нас следует хорошо подумать, прежде чем всерьез задуматься о сакральном в иных. Руководители организаций, к которым мы относимся, будь они либеральными, консервативными и любыми другими, не знают, что делать в этом случае.

Не знают и наши родные. Слишком во многом то, кем мы являемся, зависит от сохранения поляризованного и раздираемого конфликтами мира. Вызов, брошенный такому положению вещей поисками Бога в иных, не только подрывает наше общественное чувство идентичности, но также изменяет наши социальные и экономические структуры на каждом уровне, от семейного до общенационального.

Каким—то извращенным способом мы научились извлекать выгоду из несчастного разделенного мира, который сами создали. Теперь нам предстоит отучиться от того, что, как нам кажется, мы знаем, а затем осваивать искусство признания новообретенной реальности нашего глобально взаимосвязанного сообщества. Если вы хотите избрать этот путь и бросить вызов истине, усвоенной с ранних лет, утешением вам могут стать слова любимого писателя квакеров Паркера Палмера:.

Ответ, который я находил в жизни таких людей, как Роза Парке, прост: Для меня продолжать потворствовать выдумкам сторонников доминирования моей религии — все равно что унижать и себя, и свою религию. Мое путешествие с Богом прекратится. В моей жизни нет будущего для такого Бога. Я не задаюсь вопросом, нужны ли нам границы, чтобы обладать идентичностью. Мой вопрос касается нашей практики проведения черты между нами и иными на основании обладания тем, что не может принадлежать нам. До нас постепенно доходит: Райнер Мария Рильке написал стихи, в которые вошли эти строки:.

Эти слова служат мне глубоким утешением. Определенность моей личной системы убеждений уступает место представлениям о Боге, которым я не могу владеть, таким образом открывая путь к лучшему виду определенности. Англо—шриланкийский философ Ананда К. На собственном опыте я убедился, что мы, религиозные люди, особенно иудеи, христиане и мусульмане, постарались перестраховаться.

Мы говорим, что верим в Бога всех людей. Но на самом деле это не так. Нам трудно мириться с мыслью, что и другие могут научить нас чему—то важному, связанному с нашей святыней, нашим Богом.

Мы склонны одобрительно кивать другим, когда они просто повторяют то, что нам уже известно. О взаимном обмене и речи нет. Да, мы готовы защищать Бога, в которого верим. Но можно ли сказать что—либо значимое о Боге с позиции защиты?

И атеисты время от времени переходят в наступление. Борясь с религией и религиозными людьми, новые атеисты порой попадаются в ту же ловушку, что и верующие, окружая воинствующую догму кольцом фургонов.

Может быть, пришло время религиозным людям отказаться от Бога, в которого они верят, а атеистам отказаться от Бога, в которого они не верят? Тогда наши разговоры о Боге перестанут превращаться в строительство стены, разделяющей нас, и станут словами и поступками, связанными с тем, что имеет для нас значение, с этим чудом своеобразия и единства, происходящим сейчас на этой земле. Правильно осуществленный акт отречения от наших собственнических притязаний на Бога станет не предательством своей религии или взглядов, а выражением признательности Богу и подтверждением прекрасного дара, которым наделены все мы, — жизни.

На нашей тесной планете с ее взаимосвязями и взаимными зависимостями рушатся барьеры и преграды, которые когда—то позволили нам замалчивать вопросы жизни Бога среди приверженцев других религий. Наши жизни взаимосвязаны, наше будущее определяется нашей способностью устремлять взгляд дальше, чем просто к мирному сосуществованию, и учиться процветать в атмосфере взаимозависимости.

Вся планета — один большой дом. Одна за другой наши религии и картины мира продолжают проигрывать битву с жизнью, а мы тем временем учимся с уважением относиться к тому, о чем говорит опыт нашего сосуществования. Теория и практика поисков Бога в других смещается от границ нашего религиозного опыта к его центру. Более удачная определенность уже в пределах нашей досягаемости. На следующих страницах я приглашу вас совершить прогулку по некоторым эпизодам моей жизни.

В моей истории вы — желанный гость. И если мне когда—нибудь выпадет честь познакомиться с вами, я не прочь услышать вашу историю. Раз в год мы возим своих двух дочерей, Эну и Лету, на кладбище. Обычно мы делаем это в отпуске, чаще всего в шаббат, в городе, где нет общины, богослужения которой проводятся в субботу. Моя жена Весна находит на карте ближайшее кладбище, я собираю корзину для пикника, все мы стараемся принарядиться. Новые, запущенные, ухоженные, забытые.

Памятник монахини—католички, мавзолей отважного пожарного, участок с могилами мусульманской семьи, надгробие поэта. Девочки отмечают детали на портретах, впечатанных в поставленные вертикально каменные плиты. Спрашивают, кто приносит свечи и можно ли рвать цветы, растущие вокруг памятников. Бегают и вдруг замирают, заметив вдову, которая, стоя на коленях, моет плиту на могиле мужа. Думая о тысячах могил в тысячах городов за тысячи лет, мы силимся представить себе, сколько смеха и слез погребено под нашими ногами.

И всякий раз начинаем держаться вместе, девочки, угомонившись, берут нас за руки. В Ирландии христианство распространилось без кровопролития — весьма редкое явление в истории религии.

Когда в году н. Поэтому вместо того чтобы полностью отказываться от их духовного опыта, Патрик обнаружил присутствие Бога за пределами стен своей религии. Он демонстрировал красоту своей веры так, как научился у этого зачастую грубого, но уже духовного народа, в контексте его веры, в итоге возникла новая, свежая христианская духовность, отличающаяся от современного ей римского аналога и сохраняющая притягательность по сей день. Считается, что на побережье, в фьордах, возле рек и колодцев завеса между мирами настолько прозрачна, что сквозь нее почти что можно пройти.

Мне нравится бывать то там, где можно понаблюдать, как люди отдыхают — например, в Юнион—сквер—парке, то там, где можно посидеть и посмотреть, как горожане спешат на работу или с работы. Жизнь в Нью—Йорке предъявляет к ним суровые требования, их походка так же энергична и резка, как их существование. Они движутся быстро и решительно, влекомые стремлением, подозрением — или, скорее, знанием — что в мире есть нечто большее, чем монотонный дневной гул, производимый человечеством, спрессованным в фабрику грез размером с большой город.

Тем не менее этот город — священное место; Бог любит людей, и где люди, там и Бог. Однажды, когда я преподавал в христианской богословской семинарии в Мичигане, одна девушка на занятии подняла руку и вызвалась рассказать о впечатлении, которое привело ее в лоно веры.

Это случилось много лет назад, когда, находясь в своей комнате и сидя за компьютером, она обернулась, чтобы дотянуться до книги. Именно так она выразилась. Мысли остальных присутствующих так и читались по их лицам: Вот от таких—то бестактностей и страдает репутация нашей респектабельной религии, христианства. Но та, кого они имели в виду, была в здравом уме и не теряла связи с реальностью, она сияла, как ясный и снежный мичиганский день за стенами класса в университете Андрюса.

Подобные впечатления подкрепляют наши надежды и ассоциируются с нашими убеждениями. Два мира становятся единым целым. Это значит, что мы хотим жить не просто вечно, а придать вечный характер жизни прямо сейчас, в рамках нашего нынешнего преходящего существования.

Некто или Нечто вложил эту частицу вечности в наш внутренний мир. Край этой божественной занозы впивается в наши смертные ткани. Неудивительно, что каждый поворот жизни ранит нас. Мы существуем, но хотим большего. Иногда это желание ощущается как тупая боль, иногда — как резкая и острая, когда заноза проникает в плоть. Так Бог благословляет нас. Мы обращаем внимание на ту часть тела, в которой ощущается боль. Мы поминутно разглядываем ее. Мы щупаем ее, моем, охлаждаем, согреваем, чешем, подсасываем, покусываем, оставляем ее в покое.

Мы пытаемся забыть о ней. Жизнь — настолько грандиозный дар, что мы неизбежно начинаем стремиться к большему, нас влечет Некто или Нечто, от кого мы получили этот дар. Года два назад одна телесеть предложила нашей семье принять участие в таком шоу, по условиям которого две семьи на некоторое время должны были поменяться одним из членов. Продюсеры сочли, что присутствие семьи священнослужителя оживит шоу. Предложение подкрепили обещанием 50 тысяч долларов в случае согласия.

Все это прозвучало заманчиво. А затем началась подготовительная работа. Список требований к видеоматериалам занимал две страницы. Нас просили быть не такими, какие мы есть на самом деле, а стать подчеркнуто привлекательной версией самих себя. Несмотря на все уверения телевизионщиков в обратном, реальность их не интересовала. Да, мы не были актерами, которым платят за работу, тем не менее нас просили сыграть роли.

Мы должны были играть самих себя. Нашу семью попросили не снимать скучных, беспорядочных и небогатых событиями сторон нашей повседневной жизни. А между тем сама тайна жизни скрыта в обыденности, в ее утомительности, повторяемости, временном характере, непоследовательности. Мы с женой отклонили предложение и вернулись к нашей работе, стирке и оплате счетов. Поскольку подобные шоу утаивают реальность от зрителей, они вполне могут быть одним из многочисленных средств, которыми мы притупляем боль, вызванную этой занозой, осколком вечности, и тем фактом, что человеческая жизнь сама по себе является просто чередой проходящих дней.

В боли человеческих несчастий и страданий нет ничего гламурного. А мучительнее отсутствия Бога не может быть ничего. Но жизнь, которая носит вечный характер, всегда начинается именно там — в жизни как она есть.

Мы ощущаем эту боль как раз потому, что Дар существует здесь и сейчас, среди нас. Таким образом, боль божественного отсутствия становится знаком божественного присутствия. Если он не здесь, то где же?

Если не сейчас, то когда? Всю свою жизнь мы проводим на границе между двумя мирами: Поклонение кумирам чуждо иудаизму. Вместе с тем иудаизм и Библия учит, что в мире есть нечто, сотворенное по образу и подобию Бога. Это не храм, не дерево, не статуя и не звезда. Единственный символ Бога — человек, каждый мужчина и каждая женщина. Это учение имеет многочисленные и многозначительные подтексты, главный из них заключается в том, что в каждой из наших жизненных историй является Бог.

И прекрасные истории, и те, которыми мы ни с кем не делимся, вносят свой знак восклицания в вопли, обращенные к небесам нами, живущими на земле. Независимо от своих идеологических и религиозных убеждений, все мы живем надеждой, что вместе все наши истории в итоге сплетутся в гобелен любви и смысла.

Библия говорит, что с человечеством все идет отнюдь не так гладко. Но рядом всегда та же благодать, которая создала нас и способна восстановить.

Иудеи сказали бы, что, следовательно, восстанавливающее откровение Бога человечеству зависит от нас с вами, от наших рассказов о сохранении и восстановлении.

Бог предпочел поместить свою истину и красоту в нас! Иудаизм учит, что невозможно познать Бога, не познав человека, и познать человека, не познав Бога. Вот почему иудеи утверждают, что самый верный путь к познанию — истории, притчи, а не информация. Ни один факт не в состоянии говорить сам за себя.

Каждая истина зависит от истории, от контекста, а каждое богословское учение представляет собой биографию. Сегодня мы ведем опосредованную жизнь, привыкаем скорее наблюдать за ней с помощью СМИ, чем проживать ее; мы отворачиваемся от собственных историй и историй окружающих нас людей, словно они и вправду то, чем кажутся — обыденность, череда проходящих друг за другом дней.

Наше воображение становится пассивным и ленивым, наши фантазии — все более похожими, поскольку они срежиссированы профессионалами. Опасаясь обрести поразительное великолепие в своей заурядной личной жизни и ничем не примечательных сообществах, мы не решаемся искать Бога в себе и в окружающих. По сути дела, мы боимся быть образом Бога. Нас ужасает перспектива отыскать образ Бога в тех, кто не представляет собой наш образ и наше подобие.

Однако уклониться от явного великолепия жизни, заключенной в нас, невозможно. Что бы мы ни делали для этого, занозу вечности не вынуть. Дар жизни заявляет о себе, несмотря на смерть, окружающую нас повсюду.

Так давайте же все до единого начнем повторять за кухонными столами, на религиозных собраниях, в кофейнях, на городских площадях и в чатах: Я сотворен по Божьему целем. Когда мои родители приехали в столицу Хорватии Загреб из маленьких балканских городков, им не было и двадцати лет, и оба мечтали жить в большом городе.

Танцы в 60—х годах, в спортивном зале школы, повлекли за собой объятия, грезы и, наконец, брак. Мы медленно танцевали под портретами неустрашимых марксистских вождей и огромным красным знаменем, символизирующим революцию, — точно так же американские старшеклассники танцевали под гигантскими портретами президентов США и звездно—полосатыми флагами. Мои родители возлагали надежды на упорную работу и прочные взаимоотношения.

У мамы сохранилась фотография того времени: А рядом — они: Моего отца зовут Сеад, потому что он из семьи черногорских мусульман. Маму — Марта, потому что ее родители — католики из Словении. Мы жили в Социалистической Федеративной Республике Югославия, значит, нам всем полагалось быть атеистами. Но мы не верили ни в одну из этих религий или идеологий. Точнее, мы делали больше, чем просто жили. У нас была своя чудесная религия. Два ее учения, которые никто не выражал словами, были такими же весомыми, какой только способна быть религиозная догма.

При социализме, в условиях которого мы жили, нас почти не отвлекал непрестанный маркетинг потребительских товаров. Все в конечном счете сводилось к взаимоотношениям.

Вот почему у нас дома всегда вкусно пахло. В конце месяца Рамадана устраивался праздник с неторопливым приготовлением жареной баранины, хотя никто не постился ни единого дня. На Рождество мы наряжали елку, на Пасху запекали окорок, но не ходили в церковь.

Дни государственных праздников нашей страны мы отмечали затейливой европейской выпечкой, но не собирались посещать Музей социалистической революции. Лучшую говядину мы находили в горах Боснии; мой отец сам ежегодно выбирал корову, которую предстояло принести в жертву ради нашей семейной веры, и мы коптили ее мясо в арендованной коптильне. Мы сами квасили капусту, у нас была своя бочка с лучшим сербским сыром, а для всех видов мяса, какие только можно было раздобыть, мы держали в доме не один, не два, а целых три социалистических холодильника с морозилками.

С тех пор как мне исполнилось четыре года, по выходным отец возил меня на базарную площадь в центр нашего большого города. Он сам учил меня выбирать лучшие продукты. Мы возвращались домой в машине, нагруженной превосходным мясом и овощами из деревни, мама с сестрой помогали нам перетаскивать на кухню драгоценную добычу.

Хотя мы жили в городской квартире, несколько раз отец привозил домой живых кур, которых мы резали в ванне. Это к слову об экологически чистых и свежих продуктах! У каждого из нас были свои обязанности на кухне, мы часто бегали к плите или к духовке — смотреть, как подрумянивается фаршированная телячья грудинка, жарится белая средиземноморская рыба или поднимается кекс с грецкими орехами. Стоя на коленях перед духовкой, мы с отцом смотрели сквозь застекленную дверцу, как от тепла предмет нашего вожделения поднимается и опадает, отец ласково клал ладонь мне на макушку, словно благословляя, и говорил: Каждую осень мы покупали отборный виноград.

Напряженная работа длилась неделю, на которую мне приходилось отменять все вечерние прогулки с друзьями. Вся жизнь, не связанная с виноделием, замирала. Когда этот нектар становился выдержанным, мы разливали его по бутылкам, и весь следующий год отец с гордостью выставлял их на стол во время нескончаемой череды праздников.

Полагалось быть великодушным, честным, трудолюбивым — в особенности трудолюбивым. У каждого человека и каждой семьи имелась репутация, или честь. Такова характерная особенность большинства восточных народов. Помимо возможности радоваться, в жизни важно было подтверждать репутацию или честь, беречь ее, держать незапятнанной.

Постыдные поступки бесчестили и пятнали репутацию. Репутация приобреталась путем достижения успехов в своем деле, в результате уважения окружающих, при наличии семьи. Ее портили лень, лживость, скупость, бездомность или бессемейность. На протяжении почти всей жизни я обеспечивал себе прочную репутацию усердной учебой.

За хорошие оценки мне прощали все, родители оплачивали мои занятия спортом и поездки. Образование и связанная с ним репутация ценились так высоко, что родители даже смотрели сквозь пальцы на некоторые отступления от кодекса чести — например, когда в старших классах я начал встречаться с учительницей или был пойман при попытке контрабандой провезти марихуану из Франции в Германию во время летних каникул. Я честно учился, у меня была прочная репутация.

Я хотел бы, чтобы процедуре обрезания хитан меня подвергли сразу после рождения или на седьмой день после него, как, согласно хадисам изречениям пророка поступал со своими сыновьями пророк Мухаммад.

Но в семье моего отца, где придерживались суннитских традиций ислама, а не обычаев Аравийского полуострова, мальчиков обрезали позднее, обычно в возрасте 7—10 лет, вероятно, в ознаменование перехода от детства к юности. Все произошло очень быстро, однажды летним днем в городской больнице, и прежде, чем ко мне вернулась способность ходить, не испытывая дискомфорта, в мою честь закатили праздник. Сотни близких родственников съехались на дачу, которую мы снимали за городом. Прибыли двоюродные и троюродные кузены, явились дяди, которых я прежде никогда не видел.

Все это напоминало День независимости, день рождения и День благодарения, вместе взятые. Согласно обычаю проведения подобных праздников, все дарили мне деньги, чем вполне возместили необходимость приучаться мочиться заново и в муках. Только спустя много лет я понял, насколько важен был для моего отца шумный и обильный праздник по случаю моего обрезания. Он вобрал все великолепие нашей семейной религии. Два учения — о радости и чести — слились воедино в идеальной гармонии.

Мой отец был старшим сыном в большой семье и после смерти своего отца и деда Заима стал чем—то вроде патриарха в любящем веселье городском племени мусульман. Отец был смекалистым дельцом и обаятельным лидером. Он покинул отцовский дом, чтобы поискать лучшей жизни в городе, и добился своего. Затем он принялся помогать родителям, братьям, сестрам и их семьям переселиться поближе, чтобы им было легче устроиться на новом месте.

В заключение разговора о репутации добавлю, что моя мама была неутомимо, а временами — и почти опрометчиво отзывчивой и щедрой, быстро и живо откликаясь на беды тех, кто нуждался в помощи. И отец следовал ее примеру. Поэтому на праздник пригласили всех и каждого. В день обрезания их единственный сын стал многообещающим юношей, которому предстояло показать миру, на что он способен. Еще один мужчина в доме был готов двинуться по своему пути! В тот день соединилось прошлое, настоящее и будущее моего отца.

Казалось, мой отец родился под счастливой звездой, и с тех пор удача не покидала его, несчастья не преграждали путь. Моя домашняя религия со всеми ее запахами, цветами, смехом, упорным трудом и объятиями была для меня предвкушением жизни, имеющей оттенок вечности, которой, как мне казалось, должны жить люди.

В возрасте 18 лет, проходя обязательную службу в югославской армии, я нашел жемчужину, которую искал, и стал последователем Иисуса. На моих ничего не подозревающих родных словно обрушилось небо.

То, что небеса обещали как высшее блаженство, они восприняли как страшное проклятие. Мой отец любил жизнь во всей ее полноте, поэтому к нему тянулись люди. Как подобало его единственному сыну, я должен был унаследовать его мантию.

Целый год я скрывал важное известие по просьбе матери, которая надеялась, что моя вера угаснет сама собой, а затем наконец решил поделиться с отцом. Он почти не распространялся о своих чувствах, и поэтому у нас никогда не было серьезных мужских разговоров.

Время от времени он давал мне советы — например, когда заметил, что я всеми силами пытаюсь сохранить отношения с девочкой из моей школы, сказал: Но серьезных разговоров мы не вели. До своих 19 лет я ни разу не был у отца на работе, поэтому, чтобы намекнуть, что ему предстоит, и дать шанс подготовиться к удару, я организовал нашу встречу там. Отец приготовился к самому худшему. Я до сих пор вспоминаю, как уверенно он держался, встретив меня: Нет таких трудностей, с которыми не справилась бы семья Сельмановичей!

Когда я объявил, что стал христианином, отец содрогнулся так, словно я ударил его кулаком в живот. Даже мои слова о том, что я стал приверженцем культа Санта—Клауса или сатаны, не произвели бы более сильного впечатления. В тот момент мир, который мой отец старательно и упорно возводил десятилетиями, начал рушиться. Весть о том, что сын отверг семейное мировоззрение, отвернулся от мусульманского наследия и культуры, оказалась сокрушительной.

Отец развернулся, схватил стул, за спинку которого держался и с силой швырнул его об стену. Слишком многое оказалось под угрозой. Хотя моя мать освоилась в большой мусульманской семье, подлинная вера в Бога никогда не была для моих родителей вопросом, заслуживающим серьезного внимания.

Отца сломило мое отношение к подразумеваемым учениям о радости и чести. С этим он никак не мог смириться. Никто бы не смог. Но если на реальности основаны его представления о мире, значит, любимый сын живет иллюзиями, посвящает свою жизнь воображаемому другу на небесах, еще одному отцу. И в том, и в другом случае кому—то причинялись страдания. Мое евангелическое рвение новообращенного христианина только осложняло положение.

Я повсюду носил с собой Библию с уверенным видом человека, которому только что открылись все до единой тайны жизни. В обществе, имевшем дело с темной стороной христианских учреждений и знавшем, как много гордыни, угнетения, несправедливости, алчности и кровопролитий было в истории церкви, мое наивное стремление обращать людей в свою веру выглядело помехой. В семье, где житейские радости ценили выше, чем большинство религиозных людей ценит свою религию, я стал еретиком худшего толка.

Но у меня практически не осталось выбора. Для того чтобы просто остаться верующим з такой ситуации, мне пришлось обнести свою веру как можно более высокими и прочными стенами. Определенность была единственным путем к выживанию — по крайней мере, в то время. Выбери только страну и учебное заведение. С его точки зрения, религии — это исключительно деньги и власть, финансовые пирамиды любой эпохи.

Одна из таких пирамид и затянула его сына. Во время одного из последних спокойных разговоров, который состоялся между нами прежде, чем разорвалась моя связь с семьей, отец сказал: Он сделал паузу в ожидании, когда до меня дойдет смысл его слов. Различие и вправду было значительным. Отец не понимал, как может разумный человек сделать такой глупый выбор. Меня словно парализовало присутствие этого замечательного и сломленного человека, которого я так боялся и так любил.

Отец грубо выругался, как сделал бы и я, если бы решил, что мой сын спятил. Помедлив и повторив то же ругательство дважды, он добавил: То, что я услышал, так прекрасно, что не выразить словами.

Оно настоящее, но я не знаю, как его объяснить. Это все равно что музыка, доносящаяся до нас из вселенной и поддерживающая нашу жизнь.

Музыка жизненных радостей и скорбей. Я слышу ее со страниц древних книг. А ты слышишь, папа? Что это — дар. Вскоре после этого по приказу отца меня изгнали из дома, из семьи, из родных мест. В поступке моих родителей не было ничего особенно мусульманского.

В сущности, именно религиозные члены моей большой мусульманской семьи смягчили удар, оказали мне поддержку и окружили любовью. В городской мечети один человек, знающий, в каком положении я очутился, открыл Коран и прочитал мне: Этот текст из Корана я сокрыл в своем обновленном христианском сердце.

Он помог мне преодолеть принуждение отречься и не свернуть с пути. На протяжении следующих двух лет я кочевал из дома в дом товарищей по вере, радуясь доброте людей — и чужих, и в то же время моих новых братьев и сестер.

Но я не мог не замечать, насколько сломлено большинство этих людей, как отягощена их жизнь противоречиями, мелочными спорами, актами ханжеской изоляции от мира. Два года я скитался по городу, прежде чем вернулся в унылую и разреженную атмосферу родительского дома. Родители передумали и приняли меня с болью в сердце — подобно родителям, которые принимают сына—гея только потому, что он сын, а не потому, что он человек.

Вернувшись домой, я получил в университете Загреба диплом инженера—строителя и в году отправился в США изучать богословие. Я сразу окунулся в американское христианство, с каждым годом все лучше понимая, насколько своекорыстным предприятием является организованная религия, независимо от конфессии.

Религии представляли собой отражение культур, которым должны были бросать вызов, отвергали вопросы, на которые не знали, как ответить, соперничали друг с другом за финансовое и политическое господство. И христианство не было исключением. Я присоединился к движению, которое уже прекратилось, к путешественникам, которые уже прибыли в пункт назначения, поддержал революцию, на которую уже махнули рукой.

Я отправился в духовное пристанище к Бреннану Мэннингу, бывшему священнику—францисканцу, поддавшемуся алкоголизму.

Его слова о любви Божьей помогли тысячам священнослужителей, подобных мне, удержаться в наших церковных системах. Он был истинным евангельским мистиком, который помог нам вновь исполниться любви к Богу. Фундамент религии рушился у нас под ногами, и священнослужители, подобные мне, в поддерживаемом Богом повседневном существовании ждали призрачного явления веры нового вида, которая, возможно, спасет нас. Мне хотелось остаться с Бреннаном наедине, чтобы признаться ему, как раздражает меня ход собственной религиозной жизни.

В конце концов в середине 90—х годов нам с Бреннаном удалось встретиться, и едва мы остались одни, у меня вырвалось: Они выгнали из дома родного сына! Во мне кипят ярость, обида и жажда справедливости. Мало того, я зол и на свою церковь! Когда родители отреклись от меня, совет церкви вызвал меня и раскритиковал мою манеру одеваться. Таким ли оно должно быть? Стоит ли ради него выдерживать столько испытаний, становясь последователем Христа? Умоляю, скажите, что это далеко не вся истина!

Большеглазый, с кустистыми бровями и уверенными манерами, Бреннан выслушал меня молча. А когда я умолк, заглянул мне в глаза и сказал: От его слов повернулась заноза в моем сердце.

Их резкость заставила меня осознать, что мой опыт, связанный с религией, — далеко не вся истина. Я сам, а не только те, кто окружал меня, нуждался в серьезном ремонте. Я должен был вернуться к своей жизни — такой, какая она есть, к моей встревоженной и чудесной семье, к проблемам и благословениям христианства, и научиться принимать все это как часть моей жизни. Этот серьезный ремонт продолжается и по сей день. Кратчайших путей в нем нет. Временами я вижу проблески надежды, мой гнев превращается в сострадание.

И в родильную палату. Мы все начинаем умирать с того дня, как рождаемся. Независимо от своей религиозности мы даем волю этому страху, возводим его в ранг кумира, а затем тратим жизнь на служение ему.

Екклесиаст же имел в виду частицу вечности, заключенную в нашем сердце, когда писал: Потому что смерть напоминает нам о нашей пустоте. На кладбище много свободного места, и эта пустота напоминает ту, что находится у нас внутри. Но эта пустота — не то, чего следует бояться и избегать, а скорее, то, что должно произойти ради появления Дара.

Мы боимся кладбищенской тишины потому, что в ее спокойствии оказываемся лицом к лицу со своей пустотой. В тишине мы спрашиваем: Что, если нет ничего, кроме надгробий сверху и костей под этой землей, на которой мы стоим?

Появляется пространство для безграничного и обильного сотворения, пустота, исполненная содержания. Мы превращаемся в подобие плодородной почвы, через которую готов пробиться росток жизни. В прошлый раз наша семья побывала на кладбище во время приезда на нашу родину, в Хорватию.

Мы были все вместе — моя жена, две наши дочери, мой отец, уже старый и седой, моя мама, измученная неусыпными заботами о нас, и я. Мы шагали рядом, среди нас были представители католичества, ислама, иудаизма и атеизма — великие мужчины и женщины социалистической революции.

В гулком молчании мы вспоминали прожитую жизнь. Вот к чему свелись все наши религиозные и идеологические похвальбы — к пустоте над зеленой травой.

Зачем тратить жизнь или, если уж на то пошло, очередную книгу , посвящая ее страху? Вы — целем Бога, и я целем Бога. Мы созданы для того, чтобы вести жизнь, имеющую вечный характер, уже сейчас. Для такой жизни потребуется регулярно сомневаться во всем, что нам известно, ибо мы знаем очень мало. Отказ от правоты в том, что касается Бога, жизни, нас самих — процесс опустошения. Избавившись от потребности ведать всеми ответами, мы открываемся для восприятия историй тех людей, которых, как нам всегда казалось, мы знаем.

Слушая и рассказывая, мы обнаруживаем, что наши разные и непростые истории сплетаются в прекрасное целое, чтобы его увидел весь мир. Мне было восемнадцать лет; на расстоянии более километров от дома я уже четырнадцать месяцев исполнял воинскую обязанность — служил в пехотных войсках Социалистической Федеративной Республики Югославия. Однажды вечером я проголодался, а есть было нечего, кроме банки сардин, к которым еще требовалось раздобыть хлеба.

Тюфяк был христианином, из тех, что готовы талдычить всем и каждому, как сладка на самом деле Божья любовь — иными словами, товарищи считали его приставучим типом. И солдаты, и офицеры были убеждены в том, что, лишив Тюфяка простого человеческого уважения, помогут ему образумиться.

Так они и делали. Никаких поблажек, никакого продвижения по службе, ни малейшего одобрения — Тюфяку не светило ничего. Мало того, прошел слух, будто Тюфяк не только христианин, но и вегетарианец, как будто это лишало его права называться человеком.

Постоянно опасаясь, что ему подсунут пищу, приготовленную на топленом свином сале, он повсюду таскал с собой какой—то мешок — мы думали, что в нем объедки. В тот вечер хлеба не нашлось и у него, но у каждого из нас было нечто, в чем нуждался другой. И через пару дней я снова разыскал его.

Потом еще и еще. За разговорами я понял, что окружающие верно оценили его — он был глуп. Он верил в несусветную чушь, но мне казалось, что у меня есть шанс помочь ему одуматься.

Он не безнадежен, рассуждал я. Да, он глуп, но при этом он определенно не дурак. Он внес меня в свой молитвенный список. Я внес его в свой список чокнутых. Тюфяк был пытлив и энергичен, над недоброжелательными солдатами и параноидальными офицерами он подшучивал, словно точно знал, что они всего лишь забавны и движимы благими намерениями.

Он верил, что способен изменить мир. И в то, что я способен изменить мир. И в то, что на это способен каждый. Мы с Тюфяком придумали, как сделать так, чтобы за обыденными делами встречаться почти ежедневно.

Даже когда одному из нас приходилось драить коридоры и туалеты в своей казарме, другой находил возможность побыть рядом. Главное — был бы шанс поговорить. Лучшим временем мы считали вечера, когда большинство офицеров расходилось по домам. Стараясь не попадаться на глаза другим солдатам и офицерам, мы бродили по территории части и беседовали в сумерках.

Почему нельзя, к примеру, просто порадоваться солнечному дню? Войди в этот день, прими его, пусть он омоет тебя своей красотой, но только не приписывай поминутно Богу все и вся.

Неужели ты не можешь даже порадоваться солнечному дню самому по себе? На самом деле Тюфяк умел радоваться жизни. Он подразумевал, что Некто думает о таких вещах, как солнечный день, и, осознавая его, наделяет существованием. Готового ответа у меня не было. Но я думал, что солнечный день можно считать прекрасным, никому не приписывая его, полагая, что этот день — продукт таинственного хаоса, из которого возникли все мы.

Однако в течение нескольких недель после этого разговора мысль, что Некто подарил нам жизнь, не покидала меня. Эта мысль крепко запала мне в голову: Позднее в том же месяце мы вместе с другим солдатом выполняли какое—то поручение в кабинете капитана, когда вошел Тюфяк. Он умел здраво оценивать ситуации, связанные с общением, но страсть, кипевшая в нем, порой прорывалась наружу неожиданно.

Воодушевившись, он влез в наш разговор и начал что—то втолковывать моему товарищу — очевидно, продолжая спор, завязавшийся днем раньше. Стоя посреди комнаты, он протянул на ладони яблоко, посмотрел в глаза сначала моему товарищу, потом мне и сказал:. Мой товарищ смотрел на Тюфяка так, словно бедняга лишился рассудка. Тюфяк надкусил яблоко, раздался хруст, по комнате поплыл свежий и сладкий аромат.

С набитым ртом Тюфяк продолжал:. Пока он говорил об этом с таким видом, словно узрел чудо, я смотрел на красные и зеленые пятна яблочной кожуры и мякоти. Что, если это мы, а не он, плохо приспособлены к этому миру? И если мир на самом деле создан вовсе не из хаотичной материи? Что если элементарные частицы, атомы, физические силы, растительная жизнь, химические процессы мозга — всего—навсего буквы? Буквы, из которых образуются слова, а затем предложения, рассказывающие историю любви о нашем мире.

Сплошная цепь священного, пронизывающего обыкновенное. После двадцати лет стремления к жизни, имеющей вечный характер, в качестве христианина, я перестал бывать в магазинах христианской литературы. Но не потому, что не мог найти там хороших книг. Такие книги в любом случае стоило поискать. Просто магазины христианской литературы стали казаться мне местами, оторванными от жизни.

Каким бы богатым ни был магазин и как бы ни увлекал меня поиск жемчужин христианской литературы, потом, выходя на улицы Манхэттена, я чувствовал себя так, словно на время пребывания в магазине мои отношения с городом и живущими в нем людьми были приостановлены. Мне казалось, что я попал туда, где меня захватило убеждение, что Бог имеет непосредственное отношение к религии, что почему—то этот мир недостаточно хорош для Бога и что из всех религий Бог решил ограничиться рамками христианства.

Те же чувства я испытывал, когда выходил из магазина, где продавали иудейскую или мусульманскую литературу, а также из магазина с буддийскими курениями и колокольчиками. При выходе на улицу мне казалось, что большие, равно как скверные, так и великолепные улицы этого города, и люди в нем были предоставлены самим себе.

Магазины религиозной литературы, в том числе специализирующиеся на изданиях атеистической или гуманистической направленности, уподобились аптекам для человеческого духа, местам, где продаются духовные лекарства, но жизнь не воспринимается.

До меня дошло, что дискомфорт, который я ощущаю у дверей магазинов религиозной литературы, исходит от Бога. Я огляделся по сторонам, снова вошел в магазин и вернул обратно книги, за которые заплатил пять минут назад. Просто я, покупая их, утратил ощущение присутствие Бога, потому хочу вернуться к тому, на чем остановился, прежде чем зайти сюда.

Продавщица уставилась на меня так, словно у меня выросли три головы. Похоже, я показался ей одним из тех, кого Иисус заметил бы и исцелил. Выйдя на улицу, я прочел молитву: Благодать не начинается с христианства и не заканчивается им. Мы даже грешим благодаря ей. Если бы благодать не поддерживала в нас жизнь, наши грехи уничтожили бы нас.

Подобно воздуху, который окружает нас, касается кожи, проникает в наши легкие, благодать незрима, но реальна. А Бог создает подъемную силу. Он держит нас, хотя мы не помогаем ему и даже не замечаем этого — вероятно, именно это имел в виду датский философ—экзистенциалист Серен Кьеркегор, когда писал: Ничто и никто не заслуживает существования.

Чем—то столь же призрачным, как шанс или Бог, все, что существует, было наделено существованием. Вот почему рассказы наших писаний о мире начинаются не с греха. Все начинается с того, что нас творят. Грех появляется уже потом. Многие из нас, христиан, настаивали на том, что мы, располагая высшим откровением, являемся единственными вестниками благодати в мире и торговцами ею.

Но как говорит мой друг преподобный Вине Андерсон, благодать распространяется от всего живого, и другие в равной мере радуются ей. Мы, христиане, утверждаем, что лишь наше откровение — вместилище и дозатор благодати. Но остальной мир, одаренный благодатью изнутри, неуклонно доказывает, что мы ошибаемся.

Только вчера преподобный Вине торжественно сообщил, что закрылся последний христианский книжный магазин в Манхэттене. Мы отгораживались от мира, и мир отгородился от нас. Кьеркегор повторил понятное откровение исторической церкви: Иными словами, тот, кто отделяет опыт жизни от сакрального опыта, лишается желаний. И наоборот, иудеи безраздельно любят и Бога, и жизнь. Повиноваться Богу значит быть в полной мере человеком, быть живым всеми фибрами своего существа.

С точки зрения иудеев, нельзя испытывать одно без другого. С точки зрения наших иудейских братьев и сестер, все в мире существует в ритме Бога.

Раскачиваясь верхней частью тела во время молитвы, они движутся в такт со всем сущим, с планетами, в определенном ритме вращающимися вокруг солнца, в ритме нашего дыхания и сердцебиения, так как все в мире связано с ритмами благодати.

Они молятся не о том, чтобы превзойти реальность, а чтобы принять ее. Какой бы горестной, трудной и несправедливой ни была жизнь, она все равно для нас дар и потому священна. Настроиться на человеческую жизнь — значит настроиться на Бога.

Встречая людей, которые перешли из христианства в иудаизм, я спрашиваю, почему они это сделали. И прежде всего слышу по—разному сформулированную, но одну и ту же мысль: Он мог быть кассиром или бухгалтером в хозяйственном магазине, чинить компьютеры, быть банкиром, редактором, врачом, писателем, учителем, фермером, лаборантом, рабочим на стройке.

Мог бы заниматься уборкой домов или ремонтом автомобилей. Иными словами, если бы он явился сюда сегодня, то вполне мог бы заниматься тем же, чем занимаетесь вы. Мог бы жить в такой же квартире или доме, как вы, дорожить рабочим местом, как вы, иметь ваше образование и жизненные перспективы, жить в вашей семье, среде, времени…. Зачем Иисус растрачивал свою жизнь таким образом? Если он сумел распространить свое учение по Палестине за три года, почему не начал раньше, не провел три года в Китае, затем еще три — в Африке?

Величайший учитель жизни всех времен, каким его считают христиане, тот, в ком пребывало божественное начало, потратил тридцать лет своей жизни просто на жизнь. Сколько времени было потеряно. Сколько возможностей изменить мир упущено. Как много мудрости осталось не поведанной. Как много сил пропало впустую.

Как много людей не дождались исцеления. Это мы стали придерживаться ограниченных представлений о сакральном. Будучи таким, как мы, ведя обычную жизнь, похожую на наши, Иисус не ограничил свое влияние, а расширил его. Он обрел благодать в источнике жизни.

Вот почему учения, проистекающие из жизни палестинского плотника, распространились по всему миру. Поскольку Иисус тридцать лет своей жизни занимался самыми обыденными делами, для христиан ничто не должно быть обыкновенным. Три года своего служения Иисус говорил о жизни, а не о духовности. Иисус вел себя так, словно благодать — явление, возникающее не параллельно остальной человеческой жизни, а как ее неотъемлемая часть, и находил святость во всем мирском. Паркер Палмер задается вопросом о современной христианской вере, перегруженной абстракциями: Согласно христианской традиции, таинства — официальные религиозные акты, обеспечивающие людей благодатью Божьей, ритуалы, в которых Бог активен, как никто другой.

Считается, что они были введены или узаконены Иисусом. Для многих протестантов существует два таинства — крещения и вечери Господней. Католическая церковь и Православная церковь насчитывают семь традиционных обрядов, соответствующих этому определению. В более широком и общепринятом смысле таинство — направленный наружу, видимый признак, выражающий направленную внутрь реальность благодати.

У каждой религии есть характерные атрибуты, служащие этой цели. Но вместо того чтобы раздвигать границы нашего мира и помогать нам находить Бога во всей жизни, таинства часто применяются, чтобы суживать и разделять. Винсент Донован, известный католический миссионер из Африки, ставил подобную практику под сомнение: Чем чаще мы принимаем его, тем лучше для нас, тем более святыми и защищенными мы становимся.

Что, если сама жизнь, человеческая и обыкновенная, есть высшее таинство, место, где две жизни, — имеющая характер вечности и обычная, — становятся единым целым? На протяжении веков многие народы Азии пользуются ритуалами приветствия, такими, как жесты намаете Индия или гассё Япония: Соединяя руки, человек выражает любовь и уважение, способность быть выше различий между людьми, связь с окружающими. Это приветствие свидетельствует о понимании условий человеческого существования, при котором две крайности превращаются в одно целое.

Если правая ладонь обозначает ступни божественного, то левая — голову верующего. Союз этих двух измерений человеческой жизни — источник абсолютной радости жизни и утешения во всех скорбях.

Таинство человеческой жизни заменяет нам наши религии. Мы начинаем жить раньше, чем верить, мы прежде всего люди, а уж потом верующие. Общая для нас жизнь — храм, в котором мы все встречаемся. Возьмем для примера христианство. Благодать уже дана им — как жизнь. Так к ним и пришло понимание. Всякий раз, когда люди поступают поистине человечно, благодать пребывает с ними в активном состоянии. Когда жизнь обходится с ними жестоко, так что они плачут, когда жизнь являет им свою красоту и у них перехватывает дух, когда они рыдают в отчаянии или покатываются со смеху, или когда отказываются ожесточаться и следуют путем надежды, — они знают.

Всем людям известны эти поразительные впечатления. Надежда вплетена в ткань самой жизни. Они видят, осязают, слышат, обоняют и пробуют на вкус благодать. Они не понимают другого: При этом христианство выглядит узким, оторванным от жизни, не ценящим людской опыт, неблагодарным. Тут, в этот момент, обличается как ложное, как противоречащее христианской вере противопоставление, отделение друг от друга "души" и "тела", "духовного" и "материального", "священного" и "профанного", "религиозного" и "мирского" Весь человек освящен и помазан, чтобы во всей полноте быть храмом Божиим, служением Богу и миру.

Каждая кроха "материи" — от Бога и в Нем обретает свой смысл. Каждое мгновение есть Божие время, которому предстоит исполнить себя в Божией вечности. Иисус говорил, что уже наступает время, когда Бога будут знать и поклоняться ему не в храме, построенном руками человека, а в духе и в истине. Поскольку мы люди, все мы наделены религией того или иного рода, данной нам сообществом, к которому мы принадлежим. Вот почему нам необходимы наши религиозные слова, символы и богословские концепции.

Но чтобы наши религиозные таинства выжили, развились, преобразились и служили своей цели во взаимозависимом мире, мы должны отказаться от их роли ограждений для Бога.

Им предстоит стать вратами, через которые мы регулярно сможем входить в реальность, по размеру превосходящую нашу религию, в драгоценный храм жизни. Мы приближаемся к финалу существования изолированного христианства. К финалу изолированного ислама. И к финалу изолированного иудаизма. Пока те из нас, кто принадлежит к христианам, настаивают на своем праве оставаться в своем замкнутом мире значений, нам больше нечего сказать миру. Так и не признав существование Бога, благодати и милости за пределами, которые установили мы сами, не имея возможности дополнять наши представления о Боге, благодати, милости, мы придем либо к финалу христианства, либо к очередному исходу.

Во времена изначального, первого, исхода у народа Божьего имелось немало веских причин оставаться в Египте. Зачем срываться с места? Но с какой целью, если тебе знаком лишь Египет, а что может быть лучше Египта? Этих людей призывали отправиться в страну, которую кто—то и когда—то видел, а отважиться на такой поступок людям труднее всего.

Но они все—таки отважились. Спустя столетия у последователей Иисуса имелось немало веских причин остаться в Израиле. В мире язычников они видели только мрак. Чему они могли научиться у других народов, не имеющих отношения к Израилю? Могла ли культура, остающаяся за рамками иудейской, пролить свет на их путь? Несомненно, другим народам нечего добавить к тому, что им уже известно. Но этих людей просили покинуть колыбель.

Опять—таки с острой болью. Это был второй исход. Сегодня, спустя тысячелетия, христиан призывают вновь отправиться в путешествие, совершить третий исход. Если те из нас, кого считают христианами, не найдут способа признавать, что Бог присутствует повсюду, мы утратим фундамент для того, чтобы видеть Бога где угодно.

Согласно утверждению отца Ричарда Рора, современного католического мыслителя и писателя, когда мы настаиваем на существовании границ, когда решаем, что выбор за нами, а не за Богом, мы делим мир в соответствии с нашими предпочтениями, или, что еще хуже, — с предубеждениями.

Грешникам, еретикам, ведьмам, мусульманам, иудеям, индейцам, аборигенам, бизонам и слонам, земле и воде не повезло. Мир быстро меняется, растет количество людей, признающих нашу самую сакральную связь — то, что все мы человеческие существа. Наше христианское сознание невозможно отделить от общечеловеческого.

Мы можем сделать вид, что совершать это путешествие не обязательно. Можем сделать вид, что христианство — а не жизнь — может быть законодателем истины, справедливости или красоты. Можем сделать вид, что другим нечего добавить к нашим представлениям о Боге.

Можем сделать вид, что мы выше обычного человеческого опыта. Можем сделать вид, что мир нам не нужен. Разве что избежим острой боли, которой сопровождается каждый исход.

Значит, здесь и кроется выбор для тех из нас, кто считает себя христианами. Мы можем либо остаться в рамках христианства, которым завладели, с Иисусом, которого мы одомашнили, или оставить христианство как пункт назначения, принять христианство как образ жизни и совершить путешествие к реальности, где Бог присутствует, живет в каждом человеке, в каждом человеческом сообществе и во всем сущем.

Подобно сыновьям и дочерям, мы оставляем Бога, чтобы найти Бога. По ночам, лежа в постелях, мы думаем о том, что сможем отыскать, если предпримем путешествие в мир духа. И мы оставляем домашнюю обыденность и пускаемся в путь, все сильнее жаждая неизреченной истины и возвышенной тайны Бога. Движимые страстным желанием, мы идем читать книги в библиотеках, отправляемся туда, где рассчитываем найти истину, ходим в церкви, синагоги и мечети, чтобы подчиняться, молиться, учиться и верить.

Мы ищем Бога в рассвете и закате, в океане, между звезд. Наши представления о духовности, наши видения счастья и экстаза влекут нас вперед, словно музыка скрипача, шагающего по городу.

И если мы будем продолжать слушать эту музыку, если не отвлечемся на соперничающие с ней звуки, если наш взор будет ясным, а голова поднята, в конце долгого и трудного пути мы найдем место, которое искали.

И… оно окажется домом, от которого начался наш путь — самым обыкновенным, мирским, приземленным, который мы оставили. В доме будет постель, где мы начали видеть сны, стол, за которым мы ели.

Categories: История