История Генри Эсмонда Уильям Теккерей

Он всегда подавал лучший пример, лучший совет, оказывал самое радушное гостеприимство друзьям; неустанно пекся о благе домочадцев, а ближайших своих родных осчастливил такой отеческой любовью и заботой, о которых нельзя и думать иначе, как с чувством благодарности и почтения; и где бы ни довелось расти детям моих сыновей, здесь ли, в нашей республике, или дома, на незабвенной родине, от которой отторгла нас недавняя распря, они по праву будут гордиться тем, что происходят от человека, во всем являвшего образец истинного благородства.

Моя дорогая матушка умерла в году, вскоре после нашего возвращения из Англии, куда мои родители возили меня с целью дать мне надлежащее образование; там я и познакомилась с мистером Уорингтоном, которого никогда не знали мои дети. Небу угодно было отнять его у меня в расцвете юности, после недолгих месяцев супружеского счастья, и боль этой утраты мне удалось превозмочь лишь благодаря ласковому участию моего дорогого отца и благословению, ниспосланному мне вскоре в лице моих двух нежно любимых мальчиков.

Я знаю, что, хотя роковое несогласие заставило сыновей избрать разные пути в политике, в сердцах своих они никогда не разлучались; и, любя равно обоих, - сторонника короля и защитника республики, - я уверена, что так же и они оба любят меня и любят друг друга, больше же всех - его, моего и их отца, нежнейшего друга их детства, благородного джентльмена, с младенческих лет воспитавшего их в правилах и понятиях Истины, Любви и Чести.

Облик высокочтимого деда всегда будет жить в памяти моих детей, но я хотела бы обладать мастерством живописца которым в совершенстве владел мой отец , чтобы запечатлеть для потомства черты того, кто был так добр и так достоин уважения. У моего отца было смуглое лицо, очень высокий лоб и темные карие глаза под нависшими бровями, которые долго еще оставались черными после того, как густые волосы поседели.

Нос у него был орлиный, улыбка на редкость приятная. Как я хорошо все это помню и как бессильны любые описания воскресить его образ!

Он был невысокого роста, не более пяти футов и семи дюймов; моих мальчиков он любил в шутку называть своими костылями и жаловался, что они чересчур выросли и он уже не может на них опираться. Но, несмотря на малый рост, он был безупречно строен, и я не знаю здесь никого, кто мог бы сравниться с ним величественностью осанки, кроме разве нашего друга мистера Вашингтона; недаром, где бы он ни появился, все тотчас же проникались уважением к нему.

Он отличался во всех телесных упражнениях, являя при этом необычайную ловкость и проворство. Особенно он любил фехтование и превосходно обучил моих сыновей этому искусству, так что когда прибыли к нам французские войска во главе с господином Рошамбо, никто из офицеров последнего не мог превзойти моего Генри во владении рапирой, а он, в свою очередь, уступал в этом моему бедному Джорджу, который принял сторону короля в нашей бедственной, но славной Войне за независимость.

Ни мать моя, ни отец никогда не пудрили волос; у обоих, сколько я их помню, кудри были белые, как серебро. Единственным отпрыском этого союза явился сын, которого родители окружили ревнивой бдительностью и заботой, но чье существование, невзирая на докторов и кормилиц, было лишь кратковременным. Дурная кровь недолго текла в хилом, тщедушном тельце. Зловещие признаки недуга появились очень скоро; и частью из раболепства, частью из суеверия милорд, а пуще того миледи во что бы то ни стало пожелали, чтобы его величество в дворцовой церкви коснулся бедного маленького уродца.

Они уже готовы были прокричать о чуде, ибо по какой-то причине в здоровье мальчика наступило некоторое улучшение, после того как его величество прикоснулся к нему вокруг малютки постоянно хлопотали врачи и знахари, пичкавшие его всевозможными снадобьями , но через несколько недель бедняжка умер, и злые языки при дворе утверждали, что король, изгоняя беса из отпрыска Тома Эсмонда и супруги его Изабеллы, вышиб из него дух, ибо самый духто и был бесовский.

Понятная скорбь матери, потерявшей свое единственное дитя, еще усугублялась, должно быть, мыслью о сопернице, жене Фрэнка Эсмонда, которая была всеобщей любимицей при дворе, где бедная миледи Каслвуд терпела одни обиды, - а кроме того, уже имела дитя, дочь, цветущую и прелестную, и готовилась стать матерью во второй раз.

При дворе, как я слышал, особенно смеялись, узнав, что бедняжка миледи, давно уже вышедшая из того возраста, когда обычно женщины рожают детей, решила тем не менее не терять надежды и, переехав в Каслвуд, то и дело посылала в Хекстон за врачом и оповещала друзей о предстоящем рождении наследника.

Это была одна из тех нелепых причуд, которые постоянно давали пищу шутникам. В самом деле, миледи виконтесса до конца своих дней тешилась мыслью, что она все еще прекрасна, и упорно желала цвести до глубокой зимы, рисуя розы на своих щеках, когда время цветения роз давно уже миновало, и наряжаясь по-летнему, хотя на волосах ее лежал снег.

Джентльмены, близкие ко двору короля Карла и короля Иакова, рассказывали автору этих строк бесчисленные истории о чудаковатой старой леди, которые потомству не для чего знать. Говорили, что язык ее не знал удержу; правда, если она затевала ссоры со всеми своими соперницами по королевским милостям, ей, должно быть, пришлось немало повоевать на своем веку.

Она отличалась неутомимостью духа и, если верить молве, преследовала и изрядно донимала короля своими жалобами и обидами. Одни утверждают, что она удалилась от двора единственно из ревности к жене Фрэнка Эсмонда; другие что она принуждена была отступить после великой битвы, разыгравшейся в Уайтхолле между нею и дочерью Тома Киллигру, леди Дорчестер, которую королю угодно было подарить своим расположением, - битвы, в которой сия злонравная Есфирь одержала верх над нашей престарелой Астинь.

При дворе принца Оранского должность Кравчего Утреннего Кубка была упразднена и во время последующих царствований более не восстанавливалась. Я выбила бы поднос из рук лорда Бергамота, попадись он мне навстречу". И те, кто близко знал ее милость, не сомневались, что она вполне способна была поступить подобным образом, если б у нее не хватило благоразумия убраться подальше от соблазна. Ключ от денежной шкатулки всегда был в руках леди Каслвуд, которая, надо сказать, и ближних своих умела основательно забрать в руки; а потому не мудрено, если супруг находился у нее в полном повиновении; и как только ей заблагорассудилось, она покинула свою лондонскую резиденцию за это время перенесенную ею из Линкольн-Инн-Филдс в Челси и всем домом, захватив своих служанок, собачек, наперсниц, своего духовника и милорда, своего супруга, перебралась в Каслвуд-холл, куда ни разу не заглядывала после того, как еще ребенком, в смутную пору царствования короля Карла Первого, уехала оттуда вместе с отцом.

В стенах замка еще зияли бреши, пробитые ядрами республиканских пушек. Одно крыло замка заново отделали и наполнили мебелью, коврами, утварью, вывезенными из лондонского дома.

Миледи намеревалась прибыть в Каслвуд с большой торжественностью и ожидала, что поселяне будут приветствовать ее восторженными кликами, когда она поедет по деревне в парадной карете шестерней, с милордом рядом, с наперсницами, собачками и попугаями на переднем сиденье, с вооруженными верховыми по сторонам. Но то было время, когда по всей стране гремел клич "долой папистов"; жители деревни и соседнего городка испугались накрашенных щек и подведенных глаз миледи, когда она высунула голову из окна кареты, желая, без сомнения, явить народу свою благосклонность, и какая-то старуха воскликнула: Боже правый, да это леди Иезавель!

Вся округа в ту пору охвачена была возмущением против папистов; переход миледи и ее супруга в лоно римской церкви, о котором всем было известно, присутствие патера в ее свите, католическое богослужение в каслвудской часовне хотя часовня эта строилась во времена, когда никто в округе и не слыхивал об иных богослужениях и хотя самая служба совершалась весьма скромно и тихо сразу же восстановили против нее население деревни и всего графства.

Добрая половина каслвудских земель была в свое время конфискована и роздана людям Кромвеля. Двое или трое из старых республиканских солдат и поныне жили в деревне и недружелюбно косились на миледи Каслвуд, когда она водворилась в доме. Захватив с собой милорда, она явилась в хекстонском благородном собрании и ошеломила местных жителей великолепием своих бриллиантов, которые всегда носила, выезжая в свет.

Ходили слухи, что она носит их и дома и что не расстается с ними, даже ложась в постель, хотя автор этих строк может присягнуть, что это клевета.

Но это была клевета. Миледи Сарк тоже жила изгнанницей, вдали от двора, и между обеими леди не угасала застарелая вражда. Постепенно население деревни примирилось с новою госпожой, которая, при всех своих причудах и надменности в обращении, была все же великодушна и щедра и которую доктор Тэшер, местный викарий, во всеуслышание превозносил перед своей паствой. Что до милорда, о нем никто особенно не беспокоился, ибо в нем видели всего лишь придаток миледи, которую как дочь исконных владельцев Каслвуда и обладательницу большого богатства хотя, к слову сказать, девять десятых его существовало лишь в людских толках считали истинной госпожой поместья и хозяйкою всего, что в нем находилось.

О том, куда еще во времена Томаса, третьего виконта, я был водворен в качестве пажа Изабеллы. Явившись вновь в Лондон спустя короткое время после этого переселения, лорд Каслвуд снарядил одного из своих приближенных в деревню Илинг близ Лондона, где незадолго до того поселился в небольшом домике некий старичок-француз по имени господин Пастуро, один из тех гугенотов, которых преследования французского короля вынудили искать пристанища в нашей стране.

При этом старике жил маленький мальчик, которого все звали Генри Томас. Он помнил, что совсем еще недавно жил в другом месте, тоже неподалеку от Лондона, где день-деньской жужжали прялки и ткацкие станки, и люди все распевали псалмы и ходили в церковь, и кругом были одни французы.

Там была у него милая, милая подруга, которую он звал тетей и которая умерла. И там, в Спиттлфилдс так называли это место , жил еще дядя Джордж, тоже ткач, который всегда рассказывал Генри, что он маленький джентльмен и что у него отец был капитан, а мать - ангел. Когда он так говорил, bon papa поднимал голову от станка, на котором он ткал прекрасные шелковые цветы, и восклицал: Вавилонской блуднице предался этот ангел!

У него была каморка, где он постоянно читал проповеди домашним и пел гимны, гудя своим большим стариковским носом. Маленький Гарри не любил проповедей; он больше любил волшебные сказки, которые рассказывала ему тетя. Жена bon papa никогда ему не рассказывала сказок; с дядей Джорджем она поссорилась, и он ушел от них.

После этого bon papa с маленьким Гарри, новая жена и ее двое детей, которых она привела с собой в дом, переехали на житье в Илинг. Новая жена все, что получше, отдавала своим детям, а Гарри доставались от нее одни колотушки ни за что, ни про что да еще бранные клички - не стоит их повторять ради памяти старого bon papa Пастуро, который все-таки бывал иногда добр к нему. Невзгоды тех дней давно позабыты, хоть они и омрачили детство мальчика тенью печали, которая, должно быть, не исчезнет до конца его дней: Гарри был очень рад, когда одетый в черное джентльмен, верхом на лошади, в сопровождении верхового же слуги, приехал, чтобы увезти его из Илинга.

Недобрая мачеха, всегда обделявшая его ради собственных детей, хорошо его накормила накануне отъезда и еще того лучше наутро. Она ни разу не побила его в этот день и детям своим сказала, чтоб они не смели его трогать.

Меньшая была девочка, а девочку Гарри никогда не решился бы ударить; старшего же, мальчика, ему ничего бы не стоило поколотить, но он всегда поднимал крик, и на выручку мчалась госпожа Пастуро со своими тяжелыми как цеп, кулаками.

Б день отъезда Гарри она сама умыла его и даже не отпустила ему ни одной оплеухи. Когда приезжий джентльмен в черном велел мальчику собираться, она принялась хныкать, а старый bon papa Пастуро, благословляя Гарри на прощание, покосился исподлобья на незнакомого джентльмена и что-то пробормотал о Вавилоне и блуднице. Он был уже очень стар и почти впал в детство. Госпожа Пастуро утирала ему нос так же, как и детям. Она была высокая, дородная, красивая молодая женщина; и хоть она усердно лила слезы, Гарри знал, что это притворство, и с радостью вскочил на лошадь, которую слуга подвел ему.

Слуга был француз; его звали Блэз. Мальчик мог вполне свободно разговаривать с ним на его родном языке, который знал лучше, нежели английский; ведь до того он почти всегда жил среди французов, и мальчишки в Илинге прозвали его французиком.

Но он быстро выучился говорить по-английски и отчасти позабыл французский язык: Мальчику смутно помнился иной край, город с высокими белыми домами, потом море и корабль. Но все это сохранилось в его памяти лишь слабым воспоминанием, и таким же воспоминанием стал вскоре Илинг, по крайней мере, многие из тех горестей, что ему пришлось испытать там.

И так, сидя на попоне перед седлом Блэза, Гарри Эсмонд доехал до Лондона и до большой красивой площади, называемой Ковент-Гарден, близ которой был дом, где остановился его покровитель. Мистер Холт, патер, взял мальчика за руку и повел его к названному вельможе; вельможа, важный и ленивый на вид, в колпаке и цветастом халате, сосал апельсины.

Он погладил Гарри по голове и дал ему апельсин. До конца своей жизни он будет помнить радости этих дней. Monsieur Блэз повел его смотреть представление в театре, который был в тысячу раз больше и красивее балагана на илингской ярмарке, а на следующий день они катались по реке, и Гарри увидел Лондонский мост, а на нем дома и книжные лавки, совсем как на улице, и Тауэр, и львов, и медведей во рву - все это в обществе monsieur Блэза. Наконец в одно прекрасное утро тронулся в путь целый поезд: И всю дорогу француз рассказывал маленькому Гарри истории о разбойниках, от которых у мальчика волосы становились дыбом; и так его напугал, что, когда они прибыли на ночлег в большую мрачную гостиницу, он стал просить, чтобы его поместили в одной комнате с кем-либо из слуг, и спутник милорда, мистер Холт, сжалившись над мальчиком, приказал устроить для него постель в своей комнате.

Своей бесхитростной болтовней и чистосердечными ответами на вопросы мальчик, видимо, расположил к себе этого джентльмена, ибо на следующий день мистер Холт пожелал, чтобы Гарри ехал с ним, а не с лакеем-французом; и всю дорогу не переставал расспрашивать мальчика о его приемном брате и об илингской родне; о том, чему учил его старик дед, какие он знает языки, умеет ли читать, писать, петь и тому подобное. И мистер Холт узнал, что Гарри умеет читать и писать и отлично говорит на двух языках: Оказалось, что в церквах, где проповедовал мистер Холт, не поют гимнов доктора Мартина Лютера.

В тот день он настолько понравился обоим джентльменам своими речами, что, прибыв в гостиницу, они усадили его с собою обедать и всячески поощряли его болтовню, а monsieur Блэз, с которым накануне он ехал и обедал, прислуживал ему за столом. Милорд не слишком торопится, - сказал Блэз, ухмыляясь.

В самом деле, его милость, видимо, не спешил, ибо он затратил три дня на этот путь, который впоследствии Генри Эсмонд не раз совершал за двенадцать часов. Два последних дня Гарри ехал с патером, который был с ним так ласков, что к концу путешествия мальчик привык к нему и даже привязался, и в его маленьком сердечке не осталось почти ни одной мысли, которой он не успел бы доверить своему новому другу.

Наконец, на исходе третьего дня, они прибыли в деревню, живописно раскинувшуюся в долине и окруженную вязами; и все деревенские жители снимали шляпы и кланялись милорду виконту, который лениво кивал им в ответ, а какой-то толстый и важный мужчина в черном платье и широкополой шляпе кланялся ниже всех, и с ним милорд и мистер Холт обменялись несколькими словами.

Сними шляпу, сударь, и поздоровайся с доктором Тэшером. Они приблизились к дому и, проехав под аркой, очутились на обширном дворе с фонтаном посредине, где толпа слуг поспешила им навстречу, чтобы подержать стремя милорду, а также выразить свое почтение мистеру Холту. Мальчик заметил, что все слуги смотрят на него с любопытством и переглядываются, улыбаясь, и ему вспомнились слова Блэза, сказанные еще в Лондоне; когда однажды Гарри заговорил о своем крестном, француз сказал: Это сразу видно, что милорд ваш крестный папенька!

Как только они спешились, мистер Холт взял Гарри за руку и повел его через двор к низкой пристройке, где помещались две комнаты; одна из них, по словам патера Холта, предназначена была для мальчика, тогда как другую, по соседству, занимал он сам; и как только лицо малыша было умыто, а платье самого патера приведено в порядок, спутник Гарри повел его к тем дверям, через которые вошел в замок милорд, и, поднявшись по лестнице и миновав переднюю комнату, ввел его в гостиную миледи, которая показалась Гарри пышнее даже покоев в лондонском Тауэре, где он лишь недавно побывал.

Комната была богато убрана во вкусе елизаветинских времен, с расписными окнами и штофными обоями, которые солнце, проходя сквозь цветные стекла, раскрашивало в тысячу тонов; и здесь, у камина, торжественно восседала леди, вид которой ошеломил Гарри, когда патер подвел его к ее креслу. Лицо миледи виконтессы было покрыто слоем белил и румян, доходившим до самых глаз, которым соседство краски придавало сверхъестественный блеск; на голове у нее возвышалась башня из кружев, прикрывавшая чащу черных локонов; не удивительно, что маленький Гарри Эсмонд испугался, когда впервые предстал перед ней в сопровождении доброго патера, исполнявшего роль церемониймейстера при этой торжественной процедуре; он таращил на нее глаза, которые от страха стали почти такими же круглыми, как и у нее самой, - так, бывало, он в Илинге смотрел на комедиантку, изображавшую злодейку-королеву в ярмарочном балагане.

Миледи сидела у огня в большом кресле; на коленях у нее лежал бешено лаявший спаниель; рядом на маленьком столике стояли табакерка и коробочка с конфетами. На ней было платье черного бархата, а под ним - юбка из парчи огненного цвета.

Пальцы ее были унизаны кольцами; на маленьких ножках, которые она любила выставлять напоказ, красовались чулки с длинными золотыми стрелками и белые туфли с красными каблуками; сильный запах мускуса исходил от ее одежд, когда она шевелилась или шла по комнате, опираясь на трость с черепаховой ручкой, а маленькая Фурия с лаем бежала за ней по пятам. Миссис Тэшер, жена пастора, стояла подле миледи.

Она была камеристкой ее милости еще при жизни старого лорда и, будучи душой предана этому занятию, охотно вернулась к нему, когда виконтесса Каслвуд вновь поселилась в отчем доме. На эту последнюю было устремлено все внимание мальчика. Он не мог отвести от нее широко раскрытых глаз. Ни одно зрелище после ярмарочной императрицы не внушало ему подобного благоговейного ужаса. Должно быть, благоговейный ужас, отразившийся на лице мальчика, пришелся по нраву леди, к которой была обращена эта нехитрая лесть; ибо после того как он опустился на одно колено как было в обычае того времени и как ему наказывал патер Холт и выполнил долг вежливости, она сказала:.

Повинуйтесь ему во всем, и будем уповать, что вы вырастете столь же ученым и добрым, как ваш наставник. Миледи, по всей видимости, питала величайшее почтение к мистеру Холту и боялась его больше всего на свете. Когда она гневалась, довольно было одного слова или взгляда мистера Холта, чтобы вернуть ей спокойствие; в самом деле, он обладал могучим даром подчинять своей воле всех, кто соприкасался с ним; и его новый ученик всей душой привязался к почтенному патеру и едва ли не с первой минуты стал его добровольным рабом.

Возвращаясь после представления госпоже, он вложил свою ручонку в руку патера и с детским простодушием засыпал его вопросами. У нее есть сын, ровесник тебе, но выше тебя ростом. Госпожа Тэшер привязана к миледи, она была ее камеристкой еще до ее замужества, при жизни старого лорда.

Она вышла замуж за капеллана, доктора Тэшера. Англиканские священники часто женятся на камеристках. Я видел, как она пересмеивалась с Блэзом в кладовой. Позднее ты научишься понимать все это. Я слышал об этом в Илинге, от доктора Рэббитса. Дом стоял на высоком зеленом холме, а позади была роща, полная грачиных гнезд, и птицы по утрам и вечерам, возвращаясь домой, оглашали ее громким гомоном. У подножья холма протекала река, через которую был перекинут горбатый мост; а за ней расстилалась веселая зеленая долина, где лежала - да и поныне лежит - деревня Каслвуд, с церковью посредине, пасторским домиком подле самой церкви, кузницей и таверной под вывеской "Три Замка", красовавшейся тут же на вязе.

Навстречу встающему солнцу протянулась дорога на Лондон, а на запад уходили холмы и горы, за которыми не раз перед взором Гарри Эсмонда садилось то самое солнце, что теперь светит ему по другую сторону океана, за много тысяч миль пути - в новом Каслвуде, у другой реки, где, как на новой родине скитальца Энея, все носит милые сердцу имена страны его детства. Каслвудский замок был построен в два крыла, из которых лишь одно, примыкавшее ко двору с фонтаном, было теперь обитаемо, другое же оставалось разрушенным со времени кромвелевских битв.

Во двор с фонтаном выходила сохранившаяся в целости большая зала, кухня, расположенная неподалеку, и кладовые. Ряд жилых комнат, обращенных на север, сообщался с небольшой капеллой в восточной части и строениями, которые тянулись от последней по направлению к главным воротам, а также с залой, обращенной на запад и выходившей в ныне заброшенный второй двор. Это крыло было более пышным из двух, покуда пушки протектора не снесли часть внешней стены, перед тем как замок был взят приступом. Осаждающие вступили в замок со стороны часовой башни и перебили весь гарнизон вместе с его начальником Фрэнсисом Эсмондом, братом милорда.

Реставрация не принесла лорду Каслвуду достаточно денег, чтоб он мог реставрировать разрушенную часть своего дома, в которой помещались малые гостиные, а над ними длинная музыкальная зала; но в цветнике под окнами последней теперь снова росли вытоптанные сапогами круглоголовых цветы, ибо он был восстановлен без больших издержек одними лишь заботами обеих леди, наследовавших второму виконту во владении замком.

Вокруг цветника шла невысокая ограда, и калитка в ней вела к лесистому холму, и поныне носящему название батареи Кромвеля.

От лакея миледи юный Гарри Эсмонд узнал свои обязанности, которые не заключали в себе ничего трудного: Последние большей частью были из католиков-дворян, которых много шило в городе и окрестных деревнях и которые нередко наезжали в Каслвуд оказать честь гостеприимству хозяев. На второй год пребывания там милорда и миледи число их друзей особенно увеличилось. В замке редкий день не бывало гостей, и любопытно было наблюдать, сколь различно вели себя в обществе патер Холт, духовник семьи, и доктор Тзшер, викарий прихода, - мистер Холт со знатнейшими держался как равный и даже словно повелевал ими, тогда как бедный доктор Тэшер, чье трудное положение еще усугублялось тем, что некогда он был капелланом замка и до сих пор оставался им для протестантской прислуги, казался скорее лакеем, чем равным, и после первого блюда всегда уходил домой.

Бывали у патера Холта и личные посетители, и Генри Эсмонд очень скоро научился распознавать в них духовных лиц одной с патером веры, какова бы ни была их одежда а они являлись в самых различных. Они подолгу сидели с патером запершись и часто приезжали и уезжали, не отдав долг вежливости милорду и миледи, - вернее сказать, миледи и милорду, ибо его милость значил в собственном доме немногим более пешки и всецело был в подчинении у своей властолюбивой супруги.

Немного охоты, немного верховой езды, изрядная доля сна и долгие часы за едой и картами - вот и все, в чем изо дня в день проходила жизнь милорда. Когда на второй год в замке начались сборища, нередко происходившие при запертых дверях, паж находил потом на столе перед креслом своего господина листок бумаги, покрытый рисунками, изображавшими собак и лошадей, и, как говорили, милорду великих трудов стоило удержаться, чтоб не заснуть во время этих совещаний, которыми руководила виконтесса, он же был при ней лишь чем-то вроде секретаря.

В непродолжительном времени сборища эти стали доставлять так много забот мистеру Холту, что он несколько забросил воспитание мальчика, который так радостно вверился попечениям доброго патера. Первое время они много и часто читали вместе и по-французски и по-латыни, причем патер никогда не упускал случая раскрыть перед учеником преимущества своей религии, однако же ничего ему не навязывал силой и проявлял доброту и деликатность, изумлявшую и трогавшую мальчика, на которого куда легче было воздействовать подобными средствами, нежели строгостью и проявлением власти.

Но больше всего любил он во время наших прогулок рассказывать Гарри о величии своего ордена, о его мучениках и героях, о том, как члены его обращают в святую веру миллионы язычников, скитаются в пустынях, стойко переносят пытки, главенствуют при дворах и в государственных советах или смело идут на казнь по приказу королей, так что Гарри Эсмонд стал почитать принадлежность к ордену иезуитов величайшим благом жизни и пределом честолюбивых стремлений, благороднейшим поприщем земным и верным залогом награды на небесах и с нетерпением ожидал не только своего вступления в лоно единой церкви и первого причастия, но и того дня, когда ему позволено будет стать в ряды этого удивительного братства, рассеянного по всему свету и насчитывающего среди своих членов самых мудрых, самых отважных, самых высокородных и притом красноречивейших из людей.

Натер Холт наказал ему держать в тайне эти надежды и хранить их, как драгоценное сокровище, которого он лишится, если оно будет обнаружено; и, гордый оказанным ему доверием, мальчик все нежнее привязывался к учителю, приобщившему его к столь великой и удивительной тайне.

А когда приехал на каникулы Том Тэшер, его маленький сосед, и рассказал, что и он готовится стать священником англиканской церкви и получит стипендию так он называл это , сначала в школе, а потом и в колледже, а потом станет действительным членом колледжа и получит богатый приход, - великих усилий стоило юному Генри Эсмонду удержаться и не воскликнуть приятелю в ответ: Бедный мой Томми, и это, по-твоему, церковь и священники?

Что значит богатый приход в сравнении с сотней тысяч язычников, обращенных одной проповедью? Что значит стипендия в колледже святой Троицы перед мученическим венцом, с которым встретят тебя ангелы, после того как тебе отсекут голову? Может твой школьный учитель переплыть Темзу на своем плаще? Есть в твоей церкви статуи, которые истекают кровью, говорят, ходят и плачут?

А вот в церкви моего дорогого патера Холта подобные чудеса совершаются каждый день. Томми, дружок, знаешь ли ты, что милорду Каслвуду являлся святой Филипп и повелел ему обратиться в лоно единой истинной церкви? Вам святые никогда не являются". Но Гарри Эсмонд, верный своему слову, скрывал эти сокровища веры от Томаса Тэшера и лишь облегчал свою душу, чистосердечно выкладывая их перед патером Холтом, который гладил его по голове, улыбался своей непроницаемой улыбкой и говорил ему, что он поступает правильно, размышляя об этих великих истинах, но без спросу ни с кем не делясь своими мыслями.

Меня отдают на попечение папистского священника в воспитывают в духе католической религии. Если б обстоятельства не изменились и если б детские склонности мальчика получили соответственное развитие, Гарри Эсмонд через какой-нибудь десяток лет стал бы иезуитским патером и, быть может, окончил бы свои дни мучеником в Китае или на Тауэр-Хилле, ибо за немногие месяцы, проведенные ими вместе в Каслвуде, мистер Холт приобрел полную власть над чувствами и мыслями мальчика и научил его верить, как, впрочем, и сам верил всем сердцем, что нет жизни более благородной и смерти более желанной, чем та, к которой всегда были готовы его собратья по ордену.

Лаской, остротой ума и подкупающим добродушием, властностью, проявляемой умело и в меру, тайной и молчанием, которыми он себя окружил и которые еще увеличивали его силу в глазах мальчика, он завоевал безраздельную преданность Гарри и, без сомнения, сохранил бы ее навсегда, не случись так, что его отвлекли замыслы, более важные, нежели подготовка маленького мальчика ко вступлению в орден.

Прожив несколько месяцев дома в мире и спокойствии если можно говорить о мире и спокойствии там, где никогда не прекращались ссоры , милорд и миледи вновь отбыли в Лондон, куда увезли и своего духовника; и едва ли маленький ученик последнего когда-либо в жизни проливал слезы более горькие, нежели те, что душили его в первые ночи после разлуки с дорогим другом, когда он лежал одиноко в своей каморке по соседству с опустевшей комнатой патера.

Мальчик и несколько слуг остались теперь единственными обитателями большого дома; и хотя Гарри прилежно учил все уроки, заданные ему патером, у него все же оставалось много свободных часов, и он проводил их в библиотеке, за, чтением толстых книг, от которых мысли путались в его маленькой головке. В скором времени мальчик привык к своему одиночеству; и когда впоследствии вспоминал об этой поре своей жизни, она не казалась ему печальной. Когда семейство уезжало в Лондон, с ним вместе переселялась туда вся каслвудская челядь, исключая привратника, который был в то же время садовником, пивоваром и лесником, его жены и детей.

Жили они в стороне: Восточное крыло дома уцелело от пушек Кромвеля, стоявших на возвышенности насупротив западного двора, и не носило следов разрушения, исключая капеллы, где солдаты республики перебили расписные окна времен Эдуарда Шестого. Когда патер Холт жил в замке, Гарри Эсмонд был ему верным и бескорыстным маленьким слугой: Уезжая, патер запирал свою комнату, но каморка с книгами оставалась в распоряжении маленького Гарри, чье одиночество едва ли скрашивалось бы обществом милорда Каслвуда, если бы с ним не было связано пребывание в замке священника.

Когда не было поблизости патера Холта, чье влияние на обоих супругов было огромным, ссоры и взаимные попреки милорда и миледи заставляли слуг смеяться исподтишка, а Гарри Эсмонду внушали страх. Бедный мальчик трепетал перед своей госпожой, которая то и дело ругала его на все лады и которой ничего не стоило надавать ему пощечин или запустить в него серебряной чашкой, поданной для умывания рук после обеда.

Впоследствии она сделала ему немало добра, тем загладив свою жестокость, весьма омрачившую, должно признаться, его детство. Она в ту пору и сама была не слишком счастлива, бедняжка, и, думается мне, хотела заставить домочадцев разделить ее невеселую участь. Милорд боялся ее, пожалуй, не меньше, нежели паж, и единственное лицо в доме, перед которым она смирялась, был мистер Холт.

Радости Гарри конца не было, когда патер обедал за общим столом, - можно было улизнуть и поболтать с ним после обеда, или почитать вместе, или отправиться на прогулку. По счастью, миледи виконтесса вставала не раньше полудня. И да поможет бог бедной камеристке, на которой лежала забота об ее туалете!

Я не раз видел, как бедняжка с красными глазами выходила из уборной, где совершался сложный и таинственный ритуал одевания миледи, и как доска для триктрака с сухим треском прихлопывала пальцы миссис Тэшер, если та дурно играла или если партия принимала нежелательный оборот. Благословен будь король, введший в обычай карточную игру, и человеколюбивые изобретатели пикета и крибиджа, ибо это занятие отнимало у миледи не менее шести часов в день, в течение которых ее домашние дышали свободно.

Миледи нередко заявляла, что давно бы умерла, если б не карты. Ее домочадцы поочередно несли стражу, сменяя друг друга за карточным столом, играть с ее милостью было делом далеко не безопасным. Мистер Холт просиживал с ней за пикетом целые часы, в продолжение которых она не выкидывала никаких чудачеств; что до почтенного доктора Тэшера, он, я уверен, покинул бы смертный одр прихожанина, получив приглашение сыграть роббер-другой со своей высокой покровительницей.

Порой, если между супругами устанавливался мир, присаживался к столу и милорд. Кроме названных партнеров, к услугам миледи была еще верная Тэшер и одна, две или три наперсницы, которые сменились в доме на памяти Гарри Эсмонда. Долго нести столь деликатную службу не удавалось никому; одна за другой терпели неудачу на этом поприще.

Бедные женщины, им жилось куда тяжелее, чем пажу. Он давно уже спал в своей уютной постельке, когда они еще сидели подле миледи, убаюкивая ее чтением "Новостей" или "Великого Кира". Ее милость постоянно выписывала из Лондона кучи новых пьес, и Гарри, под страхом порки, запрещено было заглядывать в них. Боюсь, что он частенько заслуживал наказание и порой даже получал его. Раза два или три доставалось ему от патера Холта, когда тот находил под подушкой у юного бездельника одну из прелестных безнравственных комедий мистера Шадвелла или мистера Уичерли.

Последние составляли излюбленное чтение милорда, если уж тот брался за книжку. Но, но наблюдениям пажей, он не склонен был много читать, да и вообще много заниматься чем бы то ни было. Юному Гарри Эсмонду всегда казалось, что обхождение с ним милорда было куда более ласковым в отсутствие грозной супруги; иной раз лорд Каслвуд брал мальчика с собой на ловлю птиц или охоту; он любил поиграть с ним в карты или в триктрак, каковым играм мальчик выучился, чтобы угодить его милости; и, с каждым днем все более привязываясь к мальчику, с особым удовольствием слушал, как патер Холт хвалит его успехи, гладил его по голове и обещал позаботиться о его будущем.

Правда, в присутствии миледи милорд не проявлял подобной сердечности и обходился с мальчиком нарочито сурово, строго выговаривая ему за малейшую провинность; но, оставшись наедине с юным Эсмондом, не раз как бы испрашивал у него прощения, поясняя, что если он не станет ему выговаривать, за это возьмется миледи, а у нее язык не в пример острее - обстоятельство, в котором мальчик, при всей своей молодости, был совершенно уверен.

Меж тем в стране совершались великие события, о которых мало что было известно простодушному юному пажу. Но вот однажды, когда он ехал на подножке кареты, в которой миледи вместе с милордом и патером Холтом направлялись в соседний городок, толпа простолюдинов со свистом и гиканьем окружила карету, и со всех сторон понеслись выкрики: Однако же она не послушалась мудрого предостережения патера, высунула голову из окна кареты и завизжала, обращаясь к кучеру:.

Толпа ответила взрывом глумливого хохота и новыми криками: Так и сейчас, слушая бранные выкрики, которыми чернь осыпала его жену, он смеялся с некоторым злорадством, словно ожидал потехи и находил, что миледи и ее противники стоят друг друга. Джеймс, кучер, боялся, видно, своей госпожи больше, нежели толпы, потому что в ответ на ее приказание он стегнул по лошадям, а форейтор, ехавший на одной из лошадей первой пары миледи выезжала не иначе, как шестеркой цугом , хватил плетью какого-то парня, протянувшего руку к поводьям его лошади.

День был базарный, и многие крестьяне в толпе несли корзины с птицей, яйцами и тому подобным; не успела плеть форейтора коснуться смельчака, который хотел схватить лошадь под уздцы, как в карету, точно пушечное ядро, влетел огромный кочан капусты, к вящему веселью милорда, выбил веер из рук миледи и бухнулся в живот патеру Холту.

Затем последовал град картофеля и моркови. Маленький паж сидел снаружи, на подножке кареты, и кто-то из толпы запустил в него картофелиной, угодившей ему прямо в глаз, что заставило бедняжку громко вскрикнуть; обидчик, дюжий подмастерье седельщика из ближнего городка, захохотал:. Милорд, отворив дверцу со своей стороны, проворно втащил маленького Гарри в карету, а сам с мальчишеской живостью выпрыгнул из нее, ухватил картофелеметателя за ворот, и в следующее мгновение обидчик, взмахнув в воздухе пятками, с грохотом полетел на камни.

Написан он в форме мемуаров. Постепенно круг наблюдений рассказчика расширяется, и перед читателем возникает широкое полотно, на котором запечатлена картина жизни целого исторического периода.

Повествование ведется от имени полковника Генри Эсмонда, участника изображаемых событий. Автору книги, которая воспроизводит язык и нравы века королевы Анны, не следует забывать о Посвящении покровителю: Когда Вы получите эту книгу, автор ее будет находиться на пути в страну, где Ваше имя известно так же хорошо, как на родине.

Я повсюду сохраню чувство признательности и глубокого уважения к Вам, и не сомневаюсь, в Америке меня ждет прием, никак не менее благожелательный, оттого что я всегда и неизменно. Поместье Каслвуд в Виргинии, расположенное в округе Уэстморлэнд, между реками Потомак и Раппахэнок, было пожаловано нашим предкам королем Карлом Первым в возмещение жертв, принесенных семейством Эсмонд ради его величества, и по своим размерам не уступало в то время английскому графству, хотя доходность его на первых порах была невелика.

В самом деле, почти восемьдесят лет после получения этого дара наши плантации находились в руках управляющих, которые богатели один за другим, тогда как наше семейство за все эти долгие годы не получило со своих виргинских владений ничего, кроме нескольких десятков бочек табаку. Мой дорогой и высокочтимый отец, полковник Генри Эсмонд, чья история, им самим рассказанная, составляет содержание этих записок, прибыл в Виргинию в году, построил здесь дом, названный им "Каслвуд", и навсегда поселился в нем.

После долгой и бурной жизни в Англии он мирно и достойно провел здесь остаток своих лет, окруженный любовью и уважением сограждан и нежнейшей преданностью своей семьи.

Вся его жизнь была утешением для тех, кто был к нему близок. Он всегда подавал лучший пример, лучший совет, оказывал самое радушное гостеприимство друзьям; неустанно пекся о благе домочадцев, а ближайших своих родных осчастливил такой отеческой любовью и заботой, о которых нельзя и думать иначе, как с чувством благодарности и почтения; и где бы ни довелось расти детям моих сыновей, здесь ли, в нашей республике, или дома, на незабвенной родине, от которой отторгла нас недавняя распря, они по праву будут гордиться тем, что происходят от человека, во всем являвшего образец истинного благородства.

Моя дорогая матушка умерла в году, вскоре после нашего возвращения из Англии, куда мои родители возили меня с целью дать мне надлежащее образование; там я и познакомилась с мистером Уорингтоном, которого никогда не знали мои дети.

Categories: История

Хрестоматия по истории западно-европеских литератур П.С. Коган

Коган Очерки по истории западно-европейских литератур 3 том 2 часть г. Коган Очерки по истории западно-европейской литературы 2 том г. История западно-европейской литературы нового врем. История западно европейской литературы.

Мокульский Хрестоматия по истории западно-европейского театра 1 часть г. Очерки по истории западно-европейской литературы год. RSS Возможно, вас заинтересует разделы: Хрестоматия по истории западно-европейских литератур" на интернет-аукционе Мешок. Покупатель и продавец связываются друг с другом в течение 3-х рабочих дней по завершению торгов. Лот высылается в течении 4х рабочих дней после оплаты. Смотрите другие мои лоты с рубля!

Хрестоматия по истории западно-европейских литератур ; посмотреть все товары данного продавца ; запросить подобный товар у продавцов нашего аукциона;. Инфо Кто делал ставки. Все фото на одной странице. Или введите идентификатор документа: Справка о расширенном поиске. Поиск по определенным полям Чтобы сузить результаты поисковой выдачи, можно уточнить запрос, указав поля, по которым производить поиск. Список полей представлен выше.

По умолчанию используется оператор AND. Оператор AND означает, что документ должен соответствовать всем элементам в группе: При написании запроса можно указывать способ, по которому фраза будет искаться.

По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии. Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар":

Categories: История

Истории с Небес Екатерина Кокурина

Отзывы читателей Здесь Вы можете поделиться впечатлениями о прочтенной книге или просмотреть отзывы читателей. Пока нет ни одного отзыва Имя: Все точки над i. Расставить все точки над i… Это главное и последнее дело, оставшееся в моей жи….

Грозные тумены Батыя, разорив пол-Руси, катятся на север. Кто не преклонит кол…. Биографии и Мемуары кн. Исторические любовные романы кн. Прочая детская литература кн. Боевая фантастика кн. Современные любовные романы кн. Историческая проза кн. Долго трудился я, сколько - не знаю, ибо там, где я был.

И настал день, когда снова пришел ко мне ангел и сказал: И вновь я был приведен пред очи Всевышнего, и Он спросил меня:. В старые времена жил где-то в Дербишире некий мистер Хатчинсон -- по правде сказать, зануда ужасный. Был он уверен, что ему известен верный способ избавить мир от всякого зла и напастей, и проповедовал его направо и налево.

Соседи не знали, плакать им или смеяться, когда мистер Хатчинсон заходил к ним в гости и заводил свою волынку. Он принимал вид такой елейный и благочестивый, что куда там пастору, и говорил ласково, увещевательно:. Помните, что Господь заповедовал Адаму добывать хлеб в поте лица его, а потому праведная жизнь немыслима без труда! Ибо труд есть опора и спасение от всяческих бед, и даже нечистый отступает перед праведным тружеником, а все козни его становятся бессильны.

Потому снова говорю я вам -- трудитесь, трудитесь! Проговорив так с полчаса и нагнав на соседей сон и тоску, мистер Хатчинсон отправлялся проповедовать дальше.

Немудрено, что соседей все чаще и чаще не оказывалось дома, когда он заходил к ним с визитом. Тогда мистер Хатчинсон перенес свою деятельность в места общественные, главным образом в питейные заведения.

Трудно поверить, но он ни разу не был бит -- верно, потому, что люди смотрели на него как на чудака и все прощали. Надо сказать, что сам мистер Хатчинсон не очень-то следовал заповеди, данной Адаму.

Отец его занимался скобяной торговлей и оставил единственному сыну кое-какие деньги. Мистер Хатчинсон поначалу пытался продолжать дело отца, но потом заботы о благе человечества стали отнимать у него столько времени, что торговлю пришлось прикрыть. Хоть в одной сказке? Все, кто не трудится -- бесовское отродье, это ясно, как день! И мистер Хатчинсон произнес еще одну пылкую проповедь против пикси, обвиняя их в тунеядстве.

По ходу дела он так разгорячился, что закончил ее такими словами:. Сказано было весьма неосторожно. Все знают, как обидчивы пикси. Даже те, кто в них не верит ну, разве самую малость , остерегаются так отзываться об этих маленьких, но очень могущественных созданиях. Мистера Хатчинсона может извинить только то, что жара и портер даже святого сделают невоздержанным на язык. На следующее утро после этого знаменательного разговора мистер Хатчинсон проснулся в прекрасном настроении.

Позавтракав, он отпустил прислугу -- в тот день в городе была ярмарка -- и устроился в кресле подремать над нравоучительной книгой. Но едва мистер Хатчинсон начал уютно клевать носом, как до него донесся странный мелодичный звон, похожий на звук разбитого стекла.

Решив, что где-то бедокурит кошка, мистер Хатчинсон вскочил было с кресла, но тут же упал обратно, издав душераздирающий крик, ибо глазам его предстала невероятная картина. Прямо перед ним стояли четверо крохотных человечков, разряженные в шелк роз и бархат фиалок. На головах у них были зеленые колпачки, на ногах -остроносые башмаки, украшенные колокольцами.

Кудри у всех были длинные, золотисто-рыжие, личики -- хорошенькие и вообще-то очень симпатичные, но в тот миг искаженные гневом. Мистер Хатчинсон снова начал вопить, но тут один из человечков заговорил нежным голоском, похожим на щебет птицы:.

Замолчи сам, или мы тебя заставим! Скажи лучше, как ты посмел вчера призывать чуму на наш народ? Мистер Хатчинсон булькнул и замолчал, глядя на пришельцев выпученными от ужаса глазами. Не было никакого сомнения, перед ним стояли пикси, те самые пикси, существование которых он вчера отрицал.

Мало того, он действительно позволил себе несколько чересчур сильных выражений в их адрес. Зная рассказы о пикси, было от чего прийти в ужас! Но мистер Хатчинсон, при всех его слабостях, не был трусом, а потому постарался взять себя в руки и хоть немного привести мысли в порядок. И мы хотим знать -- почему?! Говори немедленно, пока мы не превратили тебя в слизняка!

Введите E-mail или ID: Кокурина Екатерина - Книга: Кокурина Екатерина Истории с небес. Перейти к описанию Следующая страница. ЛитЛайф оперативно блокирует доступ к незаконным и экстремистским материалам при получении уведомления. Согласно правилам сайта , пользователям запрещено размещать произведения, нарушающие авторские права.

Categories: История

История Карроинги-эму Лесли Риис

Вожак стаи, проживший на свете вот уже тридцать лет, знал некоторые из этих ловушек и очень боялся людей. Уверенные в себе, они отправились вперёд, считая более серьёзным делом розыск пищи на зиму.

В одно пасмурное утро двадцать эму спокойно паслись на открытом пространстве, как вдруг одна из птиц заметила очень странную картину. Ярдах в трёхстах от стаи из высокой травы высунулись две голые чёрные ноги. Они торчали вверх и быстро-быстро двигались, как будто бежали по воздуху. Молодая эму, приятельница Карроинги, была очень удивлена.

Она уставилась на ноги. Так они смотрели и смотрели, пока один эму не выкрикнул хрипло что-то, что, вероятно, должно было означать: Вспомните, что говорил вожак!

И молодые эму продолжали пастись среди цветов, а ноги продолжали бежать по воздуху. Но наконец приятельница Карроинги не выдержала. Взглянув несколько раз украдкой большими карими глазами на двигающиеся ноги, она захотела узнать, что же всё-таки это такое. Высоко вскинув маленькую голову и забыв о всякой осторожности, она быстро побежала вперёд. По правде говоря, другие эму тоже были очень возбуждены и едва сдерживали себя, чтобы не последовать за ней. Когда молодая эму была приблизительно в восемнадцати ярдах от мелькающих ног, она остановилась.

Она не спускала с них глаз. Ноги продолжали свою работу. Тогда она начала ходить вокруг, всё сужая и сужая круги. Вот тогда это и случилось.

В одно мгновение ноги опустились на землю, а вместо них появилась голова и сильное обнажённое тело чёрного человека. Взметнулась рука, копьё разрезало воздух, и смертельно раненная эму упала на землю. Стая в ужасе бросилась бежать через равнину, а со всех сторон с криками начали выскакивать чёрные люди. В тот же день с убитой эму сняли шелковистые перья и опустили её в большую яму, слегка засыпав землёй и разложив сверху костёр.

Когда птица испеклась, нетерпеливые рты набросились на сочное и вкусно пахнущее мясо и насладились им. Через несколько дней случилось новое несчастье. На водопой эму обычно ходили к одному и тому же месту, и тропинка туда была хорошо протоптана. Один из красавцев эму, спускавшийся по этой тропинке, не заметил людей, притаившихся за невысокими кустами чайного дерева.

Эму с удовольствием напился и поскакал обратно. Но тут вдруг раздались громкие крики и внезапно с разных сторон появились чёрные люди. Эму бросился вверх по тропе, надеясь спастись. Он не знал, что, пока он пил, люди протянули на его пути специальную сеть. Сеть была сплетена из тонких, но очень прочных стеблей и с обоих концов была прикреплена к деревянным шестам. С безумными глазами, крича и подпрыгивая, люди преследовали эму, пока он не влетел прямо в сеть и не запутался в ней безнадёжно.

Конечно, неправильно было бы думать, что людям всегда легко удавалось изловить эму. Птицы стали осторожнее, научились ещё быстрее бегать, и иногда проходил целый месяц, а ни одну из них не удавалось поймать. Затем тяжкая судьба постигла ещё двух эму. Как могли эти бедные птицы знать, что чёрные люди подбросили листья и ветки питури в их чистый источник, из которого они обычно пили?

Листья питури выделяют яд, поэтому, напившись такой воды, эму теряли равновесие, всё кружилось у них перед глазами, как будто они были пьяны. Шатаясь, они делали два-три шага, потом останавливались, бежать они не могли, и в таком состоянии их было очень легко убить.

В один жаркий, сухой день в безмятежной тишине раздался знакомый шум хлопающих крыльев. Птицы инстинктивным движением подняли головы, но вся стая стояла на месте — значит, шум исходил не от неё. И тут, оглянувшись по сторонам, Бэрамул вдруг увидел что-то странное, что очень быстро крутилось под деревом.

Это был большой шар или, вернее, круглый пучок, сделанный из хвостовых перьев эму — да, увы, эму. Из пучка свешивались вниз лоскуты красной тряпки. Перья и лоскуты безостановочно вертелись всего в четырёх футах от земли. Бэрамул застыл в траве и всё глядел и глядел на этот шар.

Он не видел, что к шару была привязана верёвка из человеческих волос, тянувшаяся вверх к ветке дерева, на которой спрятался голый человек с дротиком в руках. Бэрамул не мог оторваться от этого чуда. Он сделал несколько шагов и остановился, громко хлопая крыльями.

Вертящийся шар всё больше приковывал его внимание. Бэрамул подбежал ближе, а кое-кто из стаи на почтительном расстоянии последовал за ним. С дерева опять раздался клич эму, которому превосходно научились подражать чёрные люди.

Бэрамул ещё шагнул вперёд, вытянув шею и напряжённо оглядываясь по сторонам. Сильный и ловкий человек с неистово бьющимся сердцем изо всех сил бросает острое копьё, и Бэрамул падает. Он бьёт крыльями и, громко крича, стучит по земле ногами, поднимая целые тучи пыли и травы. Поражённые эму отступают назад. Но теперь ни один из чёрных людей не спешит убивать их.

Тот, что бросил копьё, дрожит от радости, но остаётся в своём тайнике в ветвях дерева. Отбежав недалеко, эму останавливаются и оглядываются. Они не понимают поведения Бэрамула, который всё старается подняться на ноги и не может. Один из них вырывается вперёд, останавливается, опять бежит, желая узнать, почему у Бэрамула так странно взъерошены крылья и почему он перестал дышать. Тут летит ещё одна стрела, и любопытную птицу постигает та же участь, что и Бэрамула.

Когда стая увидела, сколько из её числа убито коварными людьми, все решили, что пора менять пастбище. И они покинули приморскую равнину с сочной травой. Никогда уж больше не придётся им лакомиться круглыми плодами фиговых деревьев, так как они росли только на побережье. На длинных, неуклюжих ногах эму покрыли всю бесконечную широкую равнину и добрались наконец до гор. Некоторые из них протоптали себе тропу сквозь каменистые ущелья, усеянные родниками и заросшие пёстрыми папоротниковыми деревьями, лаврами и кедровым лесом.

Тут было хорошо и передохнуть, поесть ягод и выпить холодной, освежающей воды из прозрачного источника. Но жить постоянно здесь было нельзя: Они взбирались по склонам до высоких бесплодных вершин и там пробивали себе дорогу вдоль острых хребтов, больно ушибаясь и раня при этом о твёрдые камни ноги.

Но вот после долгих недель пути они очутились на заросшем травой плато, вдали от своего прежнего пастбища. Бэрамул был убит, и поэтому Кундэллу одна присматривала за шестью птенцами, оставшимися у неё. Карроинги — самый старший и самый большой — помогал ей.

Когда снова пришло лето, эму объединились в стаю и все вместе бродили по холмистым равнинам. На этот раз им не удалось воспользоваться ежегодным урожаем инжира. Но там было много другой еды.

Правда, иногда эму глотали и то, что едва ли можно было назвать едой, например металлические болты или гвозди, случайно оброненные землемерами или дорожными рабочими.

Такие штуки, конечно, не переваривались и оставались у эму в желудке, но, как видно, не причиняли им зла. И вот однажды Карроинги сделал настоящее открытие. Полный восторга, он поспешил скорее сообщить о нём всей стае.

Эму последовали за ним через многие мили ветреного пространства, пока Карроинги не остановился перед маленьким деревом с узкими, длинными листьями. На фоне листьев ярко выделялись красные плоды около дюйма в окружности. Но кое-кто из голодных молодых эму уже принялся срывать их с дерева. Кундэллу сама тоже попробовала один.

Снаружи он оказался сочным и мягким, но внутри была большая морщинистая круглая косточка. Кундэллу предпочла глотать их с косточкой. А молодые эму уже и сами решили прибавить квондонг к своему и без того разнообразному меню и с удовольствием продолжали рвать плоды с соседних деревьев. После того как Карроинги открыл квондонг, он стал очень популярен в стае.

Его начали уважать даже старшие эму: Чёрных людей эму больше не встречали — те ушли далеко на север. Но стали появляться белые люди — они возделывали землю и повсюду пасли стада овец. Как-то утром вожак стаи, сильный, крепкий самец, наскочил на двух белых людей, рубивших высокое красное дерево. Несколько недель спустя Карроинги своими глазами увидел группу белых людей, строивших железную дорогу.

Люди только смотрели на птиц, иногда прогоняли их, но не делали попыток их поймать. Так продолжалось в течение трёх лет. Эму жили спокойно, а Карроинги тем временем из подростка превратился в великолепную взрослую птицу. Голова его возвышалась на уровне пяти футов и даже выше и сидела на длинной и гладкой шее, покрытой голубой кожей.

Глаза у него были удивительно большие, светло-карие, с тёмными зрачками. На его чёрном, твёрдом, слегка загнутом клюве виднелись большие ноздри. Его ноги были сильны и красивы; до колен они были без перьев, их покрывало что-то вроде чешуи. Из трёх пальцев на ноге средний был самым длинным, толстым, выдающимся вперёд, с острым, крючковатым когтем.

Но лучшим украшением Карроинги был пышный покров из перьев, шевелящихся на ветру. На спине вдоль позвоночника перья распадались надвое и мягко спускались направо и налево. На широкой спине перья были чёрные, с едва заметным блеском; на нижней части шеи они неожиданно переходили в серые и даже белые, а по бокам в пёстрые, бронзово-коричневые с чёрными и светло-кремовыми пятнами.

Когда ветер поднимал верхний покров, взору открывался толстый слой причудливо завитых перьев, похожих на старые, пожелтевшие кружева. Снова приближалась зима, и Карроинги, ставший уже взрослым, начал испытывать какое-то странное волнение. Ему всё время хотелось показывать свою удаль перед эму-самками. С огромной скоростью пересекал он гладкую равнину, до предела выбрасывая вперёд свои сильные ноги и с ликующим криком обгоняя других эму.

Он бил ногами, кричал, хлопал крыльями, танцевал, балансировал на одной ноге, взъерошивал на шее перья, задирал кверху голову или же так выворачивал её, что почти свёртывал себе шею. С особенным усердием он проделывал всё это после знакомства с молодой Уорри. Уорри была очень польщена. Ей нравился Карроинги, и в ответ она издавала гортанные звуки и хрипы. Когда стая снова начала делиться на пары, никто не удивился, что Карроинги и Уорри вместе отправились устраивать гнездо.

Была тихая холодная июльская ночь. В морозной вышине светила луна; сотни звёзд, будто осколки хрусталя, сверкали на тёмном небе. Ночной воздух над затихшим кустарником был таким прозрачным, что контуры деревьев и кустов вырисовывались совсем ясно, как будто вы смотрели на них сквозь тёмные очки. Тени деревьев казались огромными чудовищами.

Снежный иней, толстым слоем покрывавший траву, белел и сверкал спокойным блеском; дождевые лужицы на пнях замёрзли. Вся местность казалась скованной холодом. Из застывшей тишины, так долго лишённой каких-либо звуков, рождённых зверем или насекомым, птицей или человеком, вдруг донёсся слабый крик.

Это был призывный крик. Он всё приближался, затем послышался равномерный топот ног и ритмичное похлопыванье тяжёлых крыльев, словно сухая трава шелестела на ветру. Это был Карроинги, в глубокую ночь нёсшийся через заросшую кустарником равнину, чтобы сообщить всем, что он стал отцом. Отцом восемнадцати овальных яиц! Это была рекордная кладка, и Карроинги как будто понимал это.

Бывали случаи, когда в гнезде эму высиживалось даже двадцать шесть яиц, но это лишь когда одним гнездом пользовались одновременно две матери. У птиц, которых Карроинги созвал посмотреть на него с Уорри, такая кладка вызвала восхищение. Яйца были большие, тонкая скорлупа была совсем прозрачной и зернистой. Уорри продолжала сидеть на своём временном гнезде, сделанном из мягких трав и древесной коры, а Карроинги рвался в ночную равнину, желая со всеми поделиться своим счастьем.

Тем временем все уважающие себя эму продолжали спать под голыми сливовыми деревьями. Шум его крыльев наконец разбудил и рассердил одного из отцов семейства. Это не смутило Карроинги — он был готов к бою. Мужская сила, энергия и гордость взыграли в нём, и он готов был вызвать на состязание или на борьбу хоть весь свет. Вдруг из прозрачного лунного света перед ним выросла угрожающая тёмная фигура.

По неистовому биению крыльев Карроинги узнал, кто это: Он уже чувствовал себя менее уверенно. На эту встречу он не рассчитывал — вожак считался неутомимым борцом. Но отступать было поздно. Вожак приближался огромными скачками. В двенадцати ярдах он остановился и уставился на Карроинги; его карие глаза метали грозные молнии. Затем он бросился на Карроинги, Карроинги — на него. Подпрыгнув высоко в воздух, они сцепились своими длинными крючковатыми пальцами.

Карроинги получил удар в бедро и тут же нанёс ответный удар по крылу вожака. Потом последовал ещё более сильный удар, сотни мелких перьев полетели от Карроинги, и что-то подсказало ему, что лучше отступить. Продолжая бить крыльями, Карроинги вернулся к своему гнезду. Здесь он утешил своё раненое самолюбие, прогнав бедную Уорри с гнезда. Он сам уселся на него, но перед этим осторожно повернул клювом все восемнадцать яиц.

К сожалению, Карроинги недолго пришлось гордиться, что он отец такого большого числа прекрасных яиц. В течение трёх лет белые поселенцы не трогали эму, за исключением нескольких раз, когда они были просто вынуждены гнаться за птицами верхом, так как эму слишком близко подбирались к их посевам и домашнему скоту. Птицы часто останавливались и смотрели на сухощавых, будто поседевших от солнца людей, объезжавших на тощих лошадях равнину. Как хороши эти животные, называемые лошадьми, думали эму, наблюдая ритмичную игру их мускулов под золотисто-коричневой или же серой блестящей кожей.

Во всяком случае, бегали они почти так же быстро, как эму. Вот поэтому-то, хотя эму и были очень любопытны, они старались держаться на значительном расстоянии от всадников. В один прекрасный день, когда Карроинги спокойно сидел на своих восемнадцати яйцах, его слух вдруг уловил быстро нарастающий шум. Уорри не было поблизости: Гнездо было расположено среди низких дубков возле заболоченной части равнины, и Карроинги надеялся, что его не заметят. У него были все основания рассчитывать на это, так как расцветка эму была защитной и сливалась с цветом деревьев и травы.

Этим природа как бы помогала эму укрываться от врагов. Оставаясь совершенно спокойным, Карроинги приник к земле, вытянув длинную шею и приложив голову к самой траве; глаза и уши его были на страже. Белый туман повис над землёй, и тёмные силуэты ближних дубков, кривых и сучковатых, казались как бы выгравированными на светлом фоне неба. Далеко впереди равнина незаметно сливалась со взметнувшейся вверх громадой серых облаков.

Каждый нерв, каждый мускул Карроинги был напряжён. Он всё ещё надеялся, что стук копыт вдруг начнёт удаляться. Он приближался прямо к нему. Карроинги в страхе прижался к земле. Когда лошадиное цоканье раздалось всего в нескольких ярдах от него, сердце его отчаянно заколотилось. С пронзительным криком вскочил он на ноги и бросился бежать. Карроинги остановился в сорока ярдах от людей и беспокойно глядел на них.

Пока один из всадников следил за ним, другой соскочил с гнедой лошади и быстро сложил в сумку из-под сахара все яйца. Гневу Карроинги не было предела, когда он обнаружил, что все до одного яйца украдены. Вернувшаяся Уорри была совершенно потрясена, она никак не могла понять, что же случилось. Оба не знали, что делать. Хотя бы пять, четыре, даже два яйца оставили им! Люди слишком полюбили страусиные яйца. Один из них, тот, которого звали Билл, высчитал, что в одном страусином яйце столько же содержимого, сколько в восьми куриных.

Повар воспользовался его советом и убедился, что из страусиных яиц получается прекрасная закуска, если их запечь с сыром. Только предварительно с них надо было снять слой жира после того, как они пролежат ночь в миске, без скорлупы.

Но всё это, конечно, не было утешением для Карроинги и Уорри, которые потеряли свой первый выводок. На следующий год эму перенесли место кладки яиц на много миль в глубь страны. Поселения людей быстро разрастались, и эму стали мешать им. Некоторые фермеры огородили большие пространства для выгона овец. Другие вспахали узкие участки плодородной земли, кое-где перемежавшиеся серым песком, и засеяли их пшеницей или овсом.

Чтобы не оказаться вдруг в плену за изгородью, эму пришлось отступить на нетронутые ещё земли, где добывать пищу стало очень трудно. К тому времени, когда Уорри была готова сделать вторую кладку, эму оказались на большом болоте. За узкой полосой высоких хинных деревьев, будто одетых в лохмотья, которые развевались по ветру, тянулось четверть мили водяного пространства. Глубина его была в несколько футов.

Посередине этого озера находилось три или четыре болотистых островка, покрытых чайными деревьями и травой. Бросившись в заросшую гростником воду, Карроинги и Уорри доплыли до одного из этих островков, обошли его со всех сторон и решили, что это прекрасное и безопасное место для выведения птенцов. Сырость не тревожила их, и они могли быть спокойны, что в таком месте люди уж не доберутся до их гнезда.

Будучи по природе своей хорошими пловцами, эму в любой момент могли вернуться на берег. Там Карроинги и Уорри сделали наспех гнездо из травы и сучьев, расположив их таким образом, чтобы яйца не могли раскатиться в разные стороны. Уорри снесла двенадцать яиц. И спустя семь или восемь недель их семейство могло уже насчитывать десять птенцов. В один из редких дней, когда Уорри наконец было разрешено посидеть на яйцах, перед её глазами промелькнула чья-то тень.

На неясном фоне деревьев она заметила птицу. Это был черногрудый сарыч, о котором её предупреждал ещё отец. Сарыч вдруг опустился на землю. Приблизительно в семи ярдах от гнезда лежал небольшой круглый камень. Переваливаясь с ноги на ногу, сарыч подошёл к нему и захватил когтями. Любопытство сменилось страхом в сердце Уорри.

А сарыч уже шёл прямо к Уорри, волоча за собой камень. Вдруг он неистово и угрожающе захлопал крыльями. Сарыч продолжал ковылять к гнезду. Когда он добрался до первого, ещё сохранившего тепло яйца, он поднял ногу и бросил камень прямо на толстую зелёную скорлупу.

Скорлупа треснула, обнажив нежную светло-зелёную внутреннюю стенку. Сарыч поднял камень и бросил его опять. Не обращая внимания на Уорри, которая стояла совсем недалеко, сарыч принялся высасывать яйцо. Он уже покончил со вторым яйцом, когда прибежал Карроинги. С сердитым хлопаньем крыльев Карроинги бросился на сарыча и прогнал его…. Велика была радость родителей, когда на их маленьком островке начали вылупляться птенцы.

Десять восхитительных малюток, которые жалобно пищат и просят есть! Уорри и Карроинги просто не знали, откуда взять столько имён для них всех. С 5 главы автор вообще лютую херню начал писать. Зачем ГГ хотел показать владение магии бабе которую знает несколько дней? Зачем он полез создавать портал? Почему он во время развода костра не воспользовался магией? А вот это небольшой отрывок из произведения.

Внезапно эта пташка открыла клюв и меня подбросило от резкого и кошмарного вопля, аналогу того крика, что меня разбудил. Ой, негритята Корчевского переписали "Проклятых королей" Дрюона Но мастерство не пропьешь, даже на таком шикарном материале у них получилось обычное говно В названии серии надо убрать одну букву "с" - серия "История России". Лесли Риис — известный австралийский детский писатель. Его рассказы о животных написаны вдохновенно и поэтично, с большой любовью и тонким пониманием богатства и красоты природы.

Она получила премию Австралийского книжного объединения как лучшая книга для детей. Эму хорошо знают все жители Австралии, даже те, кто собственными глазами её не видел, так как изображение этой благородной птицы встречается и на австралийских монетах, и на почтовых марках.

А необычные клички птенцов Карроинги — сокращённые имена. В тот день, когда вылупился из яйца Карроинги, ревел и бушевал ветер; песок, поднятый вихрем с земли, походил на высокие башни; порывы ветра ломали хрупкие ветки смоковницы; море бросало на берег свои брызги, а воющий шквал прибивал к самой земле траву.

Высиживал птенцов отец, во всяком случае большую часть времени. Старый Бэрамул понимал всю важность этого дела и только вначале разрешал матери делить с ним долг высиживания четырнадцати оливково-зелёных яиц, собранных в одном месте. Все яйца были правильной овальной формы, и острые концы их глядели в одну сторону. Для страусов это было радостное зрелище — ровный круг из яиц, лежащих на траве в гнезде из веток. Яйцам всё время нужно было тепло.

Потому-то, наверное, Бэрамул так ревниво оберегал их. Во всяком случае, уже вскоре после того, как Кундэллу, мать-эму, положила последнее яйцо, Бэрамул начал проявлять признаки беспокойства. Ночью он обегал вокруг гнезда, издавая глубокие гортанные крики и громко хлопая крыльями, затем возвращался неспеша назад, прогонял Кундэллу из гнезда и занимал её место. Когда первый птенец пробил зелёную скорлупу, Бэрамул был явно очень взволнован и возбуждён.

Он бил крыльями, сражаясь с сильными порывами ветра, и Кундэллу приходилось держаться на почтительном расстоянии от его когтей. Затем эму-отец снова сел на яйца, укрыв дрожащего птенца от сильного ветра своими взъерошенными перьями. Только что вылупившийся птенец совсем не походил на своих родителей. Шея у него была короткая, а всё тело забавно покрывали коричневые и белые пятна. Хвоста у него не было. Когда ветер стих, Бэрамул накормил новорождённого Карроинги травой и семенами, которые можно было достать, не вставая с гнезда.

Как будто он знал, что вот-вот и второй птенец пробьёт себе дорогу сквозь яичную скорлупу, а за ним ещё и ещё один, и скоро вся пищащая семья станет громко требовать еды. Так оно и случилось. За несколько дней вылупились из яиц все эму. Повсюду валялась разбитая скорлупа. Бэрамул старался накормить всех птенцов один.

И каждый раз, когда мать-эму хотела ему помочь, он угрожающе поворачивал в её сторону клюв. К счастью, маленькие пушистые эму очень скоро сами научились работать своими клювами, отыскивать на земле подходящую еду и бегать по кругу на своих нетвёрдых ещё ногах.

Место, где родился Карроинги, находилось неподалёку от широкого морского залива. Освещённый солнцем, залив напоминал большую радугу. Тёмно-синяя блестящая поверхность воды переходила в бледно-голубую полосу, расположенную полукругом, а ближе к берегу — в прозрачно-зелёную и жёлтую. Затем шла слепяще белая дуга песчаной отмели с чахлыми, погнутыми деревцами и небольшими холмами, покрытыми редким дёрном, а дальше — болотистая равнина, заросшая травой, куда эму так любили приходить, когда наставало время выводить птенцов.

В этих местах маленькие эму обычно бегали на своих тонких ногах, догоняя друг друга, весело и шумно сражаясь из-за сладких семян или сочных стеблей.

Случалось, Бэрамул разнимал дерущихся ударом своего клюва; иногда он ловким движением рта ловил мотыльков и бросал их на землю для своих птенцов. Казалось, он хотел воспитывать птенцов один, без чьей-либо помощи, и, когда бы мать-эму ни появлялась, он гнал её прочь. Время от времени Карроинги видел в отдалении других эму — отца и мать, а за ними и весь выводок. Иногда птенцов было всего пять, а иногда — пятнадцать. Встречались и подросшие эму, родившиеся в предыдущий сезон.

Карроинги очень хотелось присоединиться к ним. Но не пришло ещё время, когда его семья могла влиться в стаю. В пору, о которой рассказывает эта история, в тех местах ещё не было белых людей, и страусы могли свободно бегать и искать себе еду. Но старшие эму всегда были начеку: У эму было много врагов, и вскоре Карроинги пришлось изведать опасность встречи с ними. На ночь Бэрамул обычно уводил птенцов под знакомое раскидистое фиговое дерево, куда доходил и шум прибоя.

Фиговое дерево с его низко опущенными ветвями, на которых смутно вырисовывались тёмные пучки листьев, похожих на лодку, было надёжным укрытием от ветра и дождя. Птенцы подбирались под самый бок Бэрамула, а Кундэллу оставалась спать сидя, всегда на некотором расстоянии от них. Если дул резкий ветер, как это часто бывает возле берега, родители эму поворачивали назад свою длинную шею и прятали голову в густых серо-коричневых перьях на спине.

В другое время они всегда держали голову высоко поднятой и только закрывали глаза. Как-то вечером, когда была пора располагаться под фиговым деревом, Бэрамул забеспокоился. Он продолжал стоять, пристально вглядываясь в темнеющее пространство. Маленьким эму тоже было не по себе — остаться вдруг одним, без укрытия, на резком ветру! Только Карроинги, старший из них, глядел во все глаза.

Перед самыми сумерками он увидел высоко в небе двух больших птиц, летевших на распластанных крыльях, с опущенными головами, как будто они что-то высматривали на земле.

Немного погодя он услышал странный треск веток и шелест листьев у вершины дерева. Наконец Бэрамул сел на своё место, и птенцы тоже успокоились. Но на следующее утро, как только они принялись искать в траве еду, послышался глухой топот тяжёлых ног эму, и тут же показалась бежавшая Кундэллу. Всё семейство тотчас учуяло опасность, хотя никто ещё не мог понять, откуда она идёт. Бэрамул принял воинственную позу. Он взъерошил перья на шее, и откуда-то из глубины у него вырывались громкие, раскатистые хрипы.

Он бегал по кругу. Перепуганные птенцы бросались то туда, то сюда, издавая тонкие, жалобные крики. Вдруг два огромных острохвостых орла точно упали с неба: Бэрамул ещё раз угрожающе захрипел, ударил о землю ногой и побежал. В этот момент налетевшие орлы почти настигли его. Птенцы бросились бежать, рассыпавшись по кустарнику; они забивались в густую траву, куда угодно, припадали к земле своими вытянутыми шейками.

Но орлы предвкушали настоящую поживу и хотели только самого большого эму — Бэрамула. Бэрамул мчался через равнину, высоко поднимая ноги. Всё быстрее и быстрее. Его крылья ритмично рассекали воздух, шея была вытянута вперёд до предела. Ещё быстрее и быстрее, пока скорость его не сравнялась со скоростью ветра.

Но орлы могли легко его обогнать. Один из них держался всего в нескольких футах [1] от головы Бэрамула. В удобный момент он бросился вниз и ударил Бэрамула клювом в место за ушами. Бэрамул почувствовал, как лопнула кожа, и вскрикнул от боли. Но рана была лёгкой, так как Бэрамул, заметив, что орёл падает вниз, внезапно уклонился в сторону и спас этим свою шею от смертельного удара. Рванувшись вперёд, Бэрамул обогнал орла.

Тогда два разбойника повернули обратно и набросились на птенцов. Карроинги увидел большую птицу, падающую прямо на него. Её холодные глаза кололи, будто стальное остриё. Карроинги кинулся в высокую траву. Карроинги почувствовал, как жёсткие когти обхватывают его тело. Он пригнулся к самой земле, ползком, ползком, потом рванулся вперёд и ушёл. Орёл схватил менее проворного птенца, свернул ему шею ударом крючковатого клюва, поднял свою жертву и улетел. Второй орёл тоже схватил пищавшего птенца и последовал за ним.

Всё было кончено в несколько секунд. Две сестры Карроинги погибли, а их отец чуть не лишился жизни. Бэрамул и всё семейство были так встревожены нападением орлов, что хотели поскорее встретить стаю, чтобы тут же присоединиться к ней.

У многих эму к тому времени были птенцы, подросшие уже настолько, что свободно могли бегать в общей стае. А находиться со всеми было куда безопаснее. Поэтому Бэрамул и Кундэллу соединились с одной парой взрослых эму, на следующий день к ним прибавилось ещё двое, а затем и восемь семейств.

Среди отцов эму царило возбуждение. Один отец отвечал за двенадцать птенцов и, казалось, слегка презирал своего соседа, которому удалось высидеть каких-то там восемь птенцов. И в то же время эти двое искоса поглядывали на исхудавшего Бэрамула, спрашивая друг друга, стоило ли столько вытерпеть ради неблагодарного потомства? Матери эму держались спокойнее. В противоположность другим матерям, они считали своё дело законченным, как только снесли оливково-зелёные яйца.

Теперь, когда стая была уже собрана, молодых эму предоставили самим себе. Но им предстояло ещё многому научиться, а для этого нужно было время. Их шеи продолжали вытягиваться, ноги — укрепляться, а перья становились гуще. Взрослые эму и кое-кто из подростков, родившихся ещё в прошлый сезон, учили младших всё видеть и слышать вокруг.

Это было не так уж трудно, так как маленьких эму интересовало всё. Но одно дело научиться бегать по плоской прибрежной равнине, покрытой травой, и совсем другое — продираться через тёмный лес с толстыми стволами деревьев и кустами, встающими на каждом шагу, или же преодолевать крутые склоны, покрытые спутанными корнями растений.

Ещё одним занятием был туалет. Каждый молодой эму должен был научиться так вытягивать шею и поворачивать голову, чтобы уметь доставать любую часть тела и своим твердеющим, но всё ещё очень нежным клювом зарываться в перья и выщипывать их ритмичными движениями.

В отличие от других птиц, у эму из каждой поры росло по два пера вместо одного. Конечно, всем молодым эму хотелось скорее научиться по-настоящему бить крыльями, как это делали их родители, в особенности отцы, но только самым старшим это удавалось. У каждого подросшего эму на шее было что-то вроде мешочка из перьев, и, когда эму бежали, воздух, вырывавшийся из этих мешочков, издавал удивительные звуки, которые очень забавляли их. Лето было в разгаре. Эму любили яркие косые лучи солнца, несмотря на то что солнце выжигало траву и высушивало болота, на которые птицы обычно приходили пить.

Вскоре травяные семена в огромном количестве покрыли землю; появилось много кузнечиков, и Карроинги вместе со своими братьями и сёстрами развлекался, охотясь за ними. Наконец поспел и дикий инжир, и эму постоянно бродили под густыми, широкими кронами фиговых деревьев с их длинными серыми ветвями, склонявшимися до самой земли и предлагавшими свои маленькие круглые плоды, наполненные семенами. Плоды были тёмно-красные, как вино, красновато-коричневые и жёлтые, слегка пятнистые, а тёмно-зелёные листья, собранные в целые кусты, оттеняли их.

К этому времени стая уже выросла до двадцати четырёх взрослых и подрастающих эму и большого числа птенцов. Карроинги рос быстро и был сильный, сообразительный и быстроногий для своего возраста. Когда он достиг двух футов, он стал очень похож на своих родителей. И только при внимательном сравнении можно было найти различие. У Карроинги была тёмная пушистая шея, тогда как у его родителей она была голубая и почти без перьев. Очень много густых перьев росло и на верхней части ног Карроинги.

Всё тело его покрывали короткие, спутанные перья ровного коричневого цвета, и только голова и шея были почти чёрными. Даже глаза его совсем не походили на ярко сверкающие карие глаза Бэрамула. Они были тёмные, как поверхность глубокого и затенённого пруда, цвет которого трудно определить. Там, где кончалась шея, виднелись короткие крылья, время от времени поднимавшиеся над телом.

И хотя Карроинги был ещё очень мал по сравнению со взрослыми эму, он уже не отставал от них в умении добывать себе пищу и научился бегать с большой скоростью, не разгоняясь, а срываясь прямо с места. Иногда у него бывали столкновения с другими молодыми эму из-за какого-нибудь особенно зрелого плода, и тогда они смешно и неловко сражались, стараясь отбить этот плод друг у друга. Когда Карроинги уставал, он обычно опускался на землю, опираясь на нижнюю часть ног, и лишь время от времени приподнимался, чтобы подхватить клювом с земли что-нибудь съедобное.

В день, когда была гроза, ливень и град, вожак стаи сильно заволновался. Он заметил на некотором расстоянии от стаи чёрного человека. Чёрные люди были врагами стаи. Долгие месяцы они находились вдали от стаи, ловили рыбу, охотились или справляли свои странные обряды, рассказывали друг другу разные истории или собирали съедобные травы и коренья в свои травяные мешки.

Но раз в два или три года они возвращались, чтобы охотиться на эму. Чёрные люди, гибкие и ловкие, с огромной копной густых чёрных волос на голове и с зоркими глазами, знали много способов, как заманивать и ловить эму.

Вожак стаи, проживший на свете вот уже тридцать лет, знал некоторые из этих ловушек и очень боялся людей. Но кое-кто из молодых эму не придавал большого значения грозившей опасности. Уверенные в себе, они отправились вперёд, считая более серьёзным делом розыск пищи на зиму. В одно пасмурное утро двадцать эму спокойно паслись на открытом пространстве, как вдруг одна из птиц заметила очень странную картину. Ярдах [2] в трёхстах от стаи из высокой травы высунулись две голые чёрные ноги. Они торчали вверх и быстро-быстро двигались, как будто бежали по воздуху.

Молодая эму, приятельница Карроинги, была очень удивлена. Она уставилась на ноги. Так они смотрели и смотрели, пока один эму не выкрикнул хрипло что-то, что, вероятно, должно было означать: Вспомните, что говорил вожак! И молодые эму продолжали пастись среди цветов, а ноги продолжали бежать по воздуху. Но, наконец, приятельница Карроинги не выдержала. Взглянув несколько раз украдкой своими большими карими глазами на двигающиеся ноги, она захотела узнать, что же всё-таки это такое.

Высоко вскинув свою маленькую голову и забыв о всякой осторожности, она быстро побежала вперёд. По правде говоря, другие эму тоже были очень возбуждены и едва сдерживали себя, чтобы не последовать за ней. Когда молодая эму была приблизительно в восемнадцати ярдах от мелькающих ног, она остановилась.

Она не спускала с них глаз. Ноги продолжали свою работу. Тогда она начала ходить вокруг, всё сужая и сужая круги. Вот тогда это и случилось. В одно мгновенье ноги опустились на землю, а вместо них появилась голова и сильное обнажённое тело чёрного человека.

Взметнулась рука, копьё разрезало воздух, и смертельно раненная эму упала на землю. Стая в ужасе бросилась бежать через равнину, а со всех сторон с криками начали выскакивать чёрные люди. В тот же день с убитой эму сняли шелковистые перья и опустили её в большую яму, слегка засыпав землёй и разложив сверху костёр. Когда птица испеклась, нетерпеливые рты набросились на сочное и вкусно пахнущее мясо и насладились им. Через несколько дней случилось новое несчастье. На водопой эму обычно ходили к одному и тому же месту, и тропинка туда хорошо протопталась.

Один из красавцев эму, спускавшийся по этой тропинке, не заметил людей, притаившихся за невысокими кустами чайного дерева. Эму с удовольствием напился и поскакал обратно. Но тут вдруг раздались громкие крики и внезапно с разных сторон появились чёрные люди. Эму бросился вверх по тропе, надеясь спастись. Он не знал, что, пока он пил, люди протянули на его пути специальную сеть. Сеть была сплетена из тонких, но очень прочных стеблей и с обоих концов была прикреплена к деревянным шестам.

С безумными глазами, крича и подпрыгивая, люди преследовали эму, пока он не влетел прямо в сеть и не запутался в ней безнадёжно. Конечно, неправильно было бы думать, что людям всегда легко удавалось изловить эму. Птицы стали осторожнее, научились ещё быстрее бегать, и иногда проходил целый месяц, а ни одна из них не была поймана. Затем тяжкая судьба постигла ещё двух эму. Как могли эти бедные животные знать, что чёрные люди подбросили листья и ветки питури в их чистый источник, из которого они обычно пили?

Листья питури выделяют яд, поэтому, напившись такой воды, эму теряли равновесие, всё кружилось у них перед глазами, как будто они были пьяны. Шатаясь, они делали два-три шага, потом останавливались, бежать они не могли, и в таком состоянии их было очень легко убить.

В один жаркий, сухой день в безмятежной тишине раздался знакомый шум хлопающих крыльев эму. Птицы инстинктивным движением подняли головы, но вся стая стояла на месте — значит, шум исходил не от неё. И тут, оглянувшись по сторонам, Бэрамул вдруг увидел что-то странное, что очень быстро крутилось под деревом. Это был большой шар или, вернее, круглый пучок, сделанный из хвостовых перьев эму — да, увы, эму.

Из пучка свешивались вниз длинные лоскуты красной тряпки. Перья и лоскуты безостановочно вертелись всего в четырёх футах от земли. Бэрамул застыл в траве и всё глядел и глядел на этот шар. Он не видел, что к шару была привязана верёвка из человеческих волос, тянувшаяся вверх к ветке дерева, на которой спрятался голый человек с дротиком в руках.

Бэрамул не мог оторваться от этого чуда. Конечно же, в этом не было никакой опасности! Он сделал несколько шагов и остановился, громко хлопая крыльями. Вертящийся шар всё больше приковывал его внимание. Бэрамул подбежал ближе, а кое-кто из стаи на почтительном расстоянии последовал за ним. С дерева опять раздался клич эму, которому превосходно научились подражать чёрные люди.

Бэрамул ещё шагнул вперёд, вытянув шею и напряжённо оглядываясь по сторонам. Сильный и ловкий человек с неистово бьющимся сердцем изо всех сил бросает острое копьё, и Бэрамул падает, пронзённый им. Он бьётся на земле, хлопая крыльями и громко крича, стучит по земле ногами, поднимая целые тучи пыли и травы. Поражённые эму отступают назад. Но теперь ни один из чёрных людей не спешит убивать их.

Тот, что бросил копьё, дрожит от радости, но остаётся спрятанным в ветвях дерева. Отбежав недалеко, эму останавливаются и оглядываются назад. Они не понимают поведения Бэрамула, который всё старается подняться на ноги и не может. Один из них вырывается вперёд, останавливается, опять бежит вперёд, желая узнать, почему у Бэрамула так странно взъерошены крылья и почему он перестал дышать. Тут летит ещё одна стрела, и любопытную птицу постигает та же участь, что и Бэрамула.

Когда стая увидела, сколько из её числа убито коварными людьми, все решили, что пора менять пастбище. И они покинули приморскую равнину с сочной травой. Никогда уж больше не придётся им лакомиться круглыми плодами фиговых деревьев, так как те росли только на побережье. На своих длинных, неуклюжих ногах эму покрыли всю бесконечную широкую равнину и добрались наконец до гор.

Некоторые из них протоптали себе тропу сквозь каменистые ущелья, усеянные родниками и заросшие пёстрыми папоротниковыми деревьями, лаврами и кедровым лесом. Здесь было хорошо и передохнуть, поесть ягод и выпить холодной, освежающей воды из прозрачного источника. Но жить постоянно здесь было нельзя: Они взбирались по склонам до высоких бесплодных вершин и там пробивали себе дорогу вдоль острых хребтов, больно ушибаясь и раня при этом о твёрдые камни ноги. Но вот после долгих недель пути они очутились на заросшем травой плато, вдали от своего прежнего пастбища.

Опять наступила зима, а с нею и свадебный сезон эму. Шли дожди с градом. Взрослые эму разделились на пары, прихватив с собою и малышей. Бэрамул был убит, и поэтому Кундэллу одна присматривала за шестью птенцами, оставшимися у неё. Карроинги — самый старший и самый большой — помогал ей. Когда снова пришло лето, эму объединились в стаю и все вместе бродили по холмистым равнинам.

На этот раз им не удалось воспользоваться ежегодным урожаем инжира. Но там было много другой еды. Правда, иногда эму глотали и то, что едва ли можно было назвать едой, например металлические болты или гвозди, случайно обронённые землемерами или дорожными рабочими. Такие штуки, конечно, не переваривались и оставались у эму в желудке, но, как видно, не причиняли им зла. И вот однажды Карроинги сделал настоящее открытие. Полный восторга, он поспешил скорее сообщить о нём всей стае.

Эму последовали за ним через многие мили [3] ветренного пространства, пока Карроинги не остановился перед маленьким деревом с узкими, длинными листьями. На фоне листьев ярко выделялись красные плоды около дюйма [4] в окружности.

Но кое-кто из голодных молодых эму уже принялся срывать их с дерева. Кундэллу сама тоже попробовала один. Снаружи он оказался сочным и мягким, но внутри была большая морщинистая круглая косточка.

Кундэллу предпочла глотать их с косточкой. А молодые эму уже и сами решили прибавить квондонг к своему и без того обильному меню и с удовольствием продолжали рвать плоды с соседних деревьев. После того, как Карроинги открыл квондонг, он стал очень популярен в стае. Его начали уважать даже старшие эму: Чёрных людей эму больше не встречали — те ушли далеко на север.

Но стали появляться белые люди — они возделывали землю и повсюду пасли свои стада овец. Как-то утром вожак стаи, сильный, крепко сбитый самец, наскочил на двух белых людей, рубивших высокое красное дерево. Несколько недель спустя Карроинги своими глазами увидел группу белых людей, строивших железную дорогу. Люди только смотрели на птиц, иногда прогоняли их, но не делали попыток поймать их.

Так продолжалось в течение трёх лет. Так оно и случилось. За несколько дней вылупились из яиц все эму. Повсюду валялась разбитая скорлупа. Бэрамул старался накормить всех птенцов один. И каждый раз, когда мать-эму хотела ему помочь, он угрожающе поворачивал в её сторону клюв. К счастью, маленькие пушистые эму очень скоро сами научились работать своими клювами, отыскивать на земле подходящую еду и бегать по кругу на своих нетвёрдых ещё ногах.

Место, где родился Карроинги, находилось неподалёку от широкого морского залива. Освещённый солнцем, залив напоминал большую радугу. Тёмно-синяя блестящая поверхность воды переходила в бледно-голубую полосу, расположенную полукругом, а ближе к берегу — в прозрачно-зелёную и жёлтую.

Затем шла слепяще белая дуга песчаной отмели с чахлыми, погнутыми деревцами и небольшими холмами, покрытыми редким дёрном, а дальше — болотистая равнина, заросшая травой, куда эму так любили приходить, когда наставало время выводить птенцов. В этих местах маленькие эму обычно бегали на своих тонких ногах, догоняя друг друга, весело и шумно сражаясь из-за сладких семян или сочных стеблей.

Случалось, Бэрамул разнимал дерущихся ударом своего клюва; иногда он ловким движением рта ловил мотыльков и бросал их на землю для своих птенцов. Казалось, он хотел воспитывать птенцов один, без чьей-либо помощи, и, когда бы мать-эму ни появлялась, он гнал её прочь. Время от времени Карроинги видел в отдалении других эму — отца и мать, а за ними и весь выводок. Иногда птенцов было всего пять, а иногда — пятнадцать. Встречались и подросшие эму, родившиеся в предыдущий сезон.

Карроинги очень хотелось присоединиться к ним. Но не пришло ещё время, когда его семья могла влиться в стаю. В пору, о которой рассказывает эта история, в тех местах ещё не было белых людей, и страусы могли свободно бегать и искать себе еду. Но старшие эму всегда были начеку: На ночь Бэрамул обычно уводил птенцов под знакомое раскидистое фиговое дерево, куда доходил и шум прибоя.

Фиговое дерево с его низко опущенными ветвями, на которых смутно вырисовывались тёмные пучки листьев, похожих на лодку, было надёжным укрытием от ветра и дождя. Птенцы подбирались под самый бок Бэрамула, а Кундэллу оставалась спать сидя, всегда на некотором расстоянии от них. Если дул резкий ветер, как это часто бывает возле берега, родители эму поворачивали назад свою длинную шею и прятали голову в густых серо-коричневых перьях на спине.

В другое время они всегда держали голову высоко поднятой и только закрывали глаза. Как-то вечером, когда была пора располагаться под фиговым деревом, Бэрамул забеспокоился.

Он продолжал стоять, пристально вглядываясь в темнеющее пространство. Маленьким эму тоже было не по себе — остаться вдруг одним, без укрытия, на резком ветру! Только Карроинги, старший из них, глядел во все глаза.

Categories: История

150 лет Никольско-Бахметевского хрустального завода князя А. Д. Оболенского. Описание истории завода

Возможна доставка по России курьерскими службами. Уточняйте информацию у наших менеджеров по тел. Уважаемые покупатели, вы можете оплатить выигранные лоты наличными в нашем офисе г. Также возможна оплата по безналичному расчету.

Для выставления счета, свяжитесь с нашими менеджерами по тел. Мы рады сообщить о новой возможности участвовать в нашем аукционе в режиме реального времени. Для регистрации и участия в аукционе перейдите по ссылке: Оставить заочный бид Уважаемые коллекционеры! С иллюстрациями на отдельных мелованных листах. Для книги специально изготовлен индивидуальный предохранительный футляр. Полностью комплектный экземпляр, без штампов. Были обследованы крупнейшие музейные собрания и частные коллекции стекла, а также Архив Министерства торговли и промышленности, Общий архив Министерства императорского двора и Московского его отделения, документы императорской публичной библиотеки.

Составители, среди которых видную роль сыграл член Императорского Археологического института С. Смирнов, столкнулись с существенными трудностями. Он состоит из двух самостоятельных разделов — истории Никольско-Бахметьевского завода и истории развития стекольного дела в России.

В этом издании впервые исследованы крупнейшие музейные собрания и частные коллекции стекла, а также архивы Министерства торговли и промышленности и Общий архив Министерства императорского двора. Видную роль в подготовке книги сыграл член Императорского археологического института С. Составителям пришлось столкнуться с существенными трудностями, такими как отсутствие клейм на изделиях, что не позволяло с твердой уверенностью выделять их среди произведений европейского стекольного искусства.

В то же время в российских архивах имелась весьма скудная информация о Бахметьевском заводе. Издатели обратились к владельцу завода в тот период А. Оболенскому за разрешением использовать материалы заводского и личного архива князя и экспонаты заводского музея. Именно богатство этих материалов позволило достоверно осветить развитие завода с момента его возникновения и наглядно представить лучшие образцы его продукции, выпускавшиеся до революции года.

В качестве приложения в книгу вошли: Материалы по истории Никольско-Бахметевского завода. Материалы по истории стекольного дела в России. Декоративная настенная тарелка "К летию со дня рождения П.

Categories: История

История и традиции народов России

Лоренцо сам рассказал им про эту шубу, чтобы кто-либо из успешно выступающих культуристов оказался гомосексуалистом, юная правительница всех вампиров. Эта же сумма поступила 15. Её надо в раздел юмористической))) Ну надо же какое совпадение - а я вчера дочитала продолжение, смотрел.

Какие действия в обоих случаях. Возможно, а мы отчасти - вы", независимость и славу и .

Categories: История

История педагогики и образования. Учебник Д. И. Латышина

После краткого обзора зарубежной истории педагогики в нейвпервые развернуто представлена… — ЮРАЙТ, формат: Учебник и практикум для академического бакалавриата Данный учебник рассматривает историю педагогики и образования в философском контексте. В нем рассматриваются воззрения выдающихся философов и педагогов на роль образования и воспитания личности… — ЮРАЙТ, формат: Авторский учебник электронная книга Подробнее В нем рассматриваются воззрения выдающихся философов и педагогов на роль образования и воспитания личности… — Юрайт, формат: Экспорт словарей на сайты , сделанные на PHP,.

Пометить текст и поделиться Искать во всех словарях Искать в переводах Искать в Интернете. Поделиться ссылкой на выделенное Прямая ссылка: Академический курс" Обстоятельно излагаются содержание и особенности воспитания и образования за рубежом и в России, анализируется просветительная деятельность выдающихся педагогов. Учебник адресуется студентам, изучающим историю педагогики и общую педагогику в вузе.

В предлагаемом издании дано целостное рассмотрение истории зарубежного и российского образования на фоне становления и развития педагогической мысли. В учебнике дано целостное рассмотрение истории зарубежного и российского образования на фоне становления и развития педагогической мысли. Учебник создан в соответствии с Федеральным государственным образовательным стандартом по направлениям подготовки: Учебник и практикум для академического бакалавриата.

Перед вами первый опыт учебника для студентов, бакалавров, представляющий историю образования и педагогики как совокупную область, объединяющую отдельные направления историко-педагогической науки… — ЮРАЙТ, формат: Учебник для академического бакалавриата. Предлагаемая читателям книга о развитии педагогики и образования многим отличается от подобных изданий.

Данный учебник рассматривает историю педагогики и образования в философском контексте. Практикум по общей педагогике: Педагогика — наука или искусство? Семейное воспитание ребенка и его значение. История педагогики и образования: Пособие для сдачи экзамена. Учебные задания, задачи и вопросы: Большая Российская энциклопедия, Педагогические средства народного воспитания Глава 4.

Начало развития образования Раздел II. Начало развития светской государственной школы Глава 6. Теоретическая педагогика и известные деятели образования Глава 7. Воспитание детей в дворянских семьях Глава 8. Государственные воспитательно-образовательные заведения Глава 9. Простонародное воспитание и народная школа Раздел III. Развитие образования в XIX в. Общее направление государственной просветительной политики Глава Закрытые учебно-воспитательные заведения Глава Средняя и начальная школа Глава Женское и педагогическое образование.

Педагогические теории и их воплощение в практике воспитания и образования Глава Ушинский — основоположник научной педагогики И реформатор школы Глава НА Корф —организатор земских училищ. Бунаков—деятель народной школы Глава Рачинский и сельская школа Глава Теория и практика образования и воспитания в России Глава 1.

Categories: История

Вехи отечественной истории В. Г. Сироткин

Вехи Второй мировой войны монеты — Памятные монеты Банка России, посвящённые 50 летию Победы в Великой Отечественной войне гг. Памятные монеты России Серия: Библиография по истории философии — Библиография по истории философии. Состав серии Аксаков И. Отчего так нелегко живется в России?

Метрология — от греч. Сталин, Иосиф Виссарионович — Возможно, эта статья или раздел требует сокращения. Сократите объём текста в соответствии с рекомендациями правил о взвешенности изложения и размере статей. Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим. Другие книги схожей тематики: Сироткин Вехи отечественной истории В книгу вошли исторические очерки и публицистические статьи автора, опубликованные в х годах в советской и зарубежной периодике.

Автор рассматривает вехи российской истории - от гибели… — Международные отношения, формат: Авторы преодолели политическую избирательность в подходе к выбору освещаемых сюжетов, общественных сил, политических… — Петрополис, формат: Из истории отечественной философской мысли Подробнее Смысл творчества Бердяев Н.

Продавец не указал информацию. Задать вопрос продавцу Для того чтобы задать вопрос продавцу, пожалуйста, войдите. История флота, сражения флотоводцы. Ни давности, ни забвения По материалам Нюрбергского процесса Архангельск Фрагменты истории История города К летию! Бонгард-Левин, Индия в древности. История биологии с начала 20 века до наших дней. Таким вопросом задался автор этой книги профессор Владлен Сироткин.

Именно эти сокровища стали причиной того, что от нас скрывают подлинную судьбу императора и его семьи. Универсальная библиотека, портал создателей электронных книг, авторов произведений и переводов. Владлен Георгиевич Сироткин - Legion, ; Формат Rtf: Провокаторы и лжесвидетели 5.

Антропологические противоречия исследования екатеринбургских останков Убийство царской семьи ничем не доказано

Categories: История

Открытие истории А. П. Шикман

При покупке в этом магазине Вы возвращаете на личный счет BM и становитесь претендентом на приз месяца от BookMix. Эта книга - рассказ о развитии исторической науки. В ней есть ответы на основные вопросы, возникающие у каждого, кто занимается историей. Москвы факультативного курса, необходимость которогобыла впервые обоснована автором в Учительской газете 1. Обо всём этом и не только в книге Открытие истории А. Предложений от участников по этой книге пока нет. Хотите обменяться, взять почитать или подарить?

Монс Калентофт "Дикая весна" от thosik рецензия 2. Это позволяет управлять булевой логикой запроса. Например, нужно составить запрос: Например, для того, чтобы найти документы со словами исследование и разработка в пределах 2 слов, используйте следующий запрос: Чем выше уровень, тем более релевантно данное выражение.

Например, в данном выражении слово "исследование" в четыре раза релевантнее слова "разработка": Для указания интервала, в котором должно находиться значение какого-то поля, следует указать в скобках граничные значения, разделенные оператором TO.

Будет произведена лексикографическая сортировка. Шикман Выходные данные М. Я скачал а файл, какой программой его открывать? Список книг со сказочной атмосферой. В книге, которую вы держите в руках, известный документалист Игорь Прокопенко собрал самые разные версии и гипотезы современных ученых о том, как на самом деле жили наши предки.

Порой эти версии могут показаться фантастическими, но день за днем наука совершает сенсационные открытия, которые меняют к Тайны прошлого — загадки грядущего. Читателю хорошо известны книги Леонида Ивашова, посвященные вопросам геополитики и будущему России: Пособие для поступающих в вузы. Пособие написано коллективом молодых ученых в соответствии с современными требованиями программы вступительных экзаменов в вузы страны.

Не скованные прежними стереотипами, авторы по-новому подошли к изложению исторического развития нашего Отечества, учли последние достижения российского и зарубежног Правда о Советском Союзе. Какую страну мы потеряли? Книга известного телеведущего Игоря Прокопенко даст вам возможность по-новому увидеть и, возможно, оценить или переоценить существующие стереотипы, которые сложились вокруг Советского Союза.

По какому пути пошла бы наша страна сто лет назад, если бы не было Ленина? Почему великий вождь пролетариат Материальная цивилизация, экономика и капитализм.

Categories: История

1 2 3 4 5 6 7 8 9