История новой философии: Введение в историю новой философии. Фрэнсис Бэкон Веруламский Куно Фишер

У нас вы можете скачать книгу История новой философии: Введение в историю новой философии. Фрэнсис Бэкон Веруламский Куно Фишер в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Сам Бэкон в старости жаловался на это как на несчастье, но не как на слабость. Это несчастье было его судьбой и вместе с тем судьбой его науки. Не только он, но и его наука была слишком честолюбива, слишком алчна в деятельности, слишком открыта для света, чтобы посвятить себя уединению. Способствовать могуществу человечества -- вот что сам Бэкон называет в одном месте высочайшею степенью честолюбия1. И этим честолюбием обладала его наука, это стремление было ее первой и последней мыслью, и это честолюбие сформировало научный характер Бэкона.

Сама его наука была такого рода, что она не могла ужиться с уединением; она желала скорее плыть по течению мира, чем жить в тихом и сокрытом созерцании. Соглашаясь с этими словами Гёте, мы должны сказать, что отчизной бэконовской философии была школа не таланта, а характера -- а именно мирская жизнь в обширнейшем смысле. Сюда клонилась его философия, сюда обращены все его устремления. Он рано убедился, что наука, чуждающаяся мирской жизни, с необходимостью оказывается узкой и бесполезной, что то жалкое положение философии, из которого См.

Научный дух Бэкона по склонности и по принципу был так противен современной ему учености, что он необходимо должен был иметь стремление изменить и внешнюю форму жизни и вместо монастырской жизни избрать светскую.

Кабинетный ученый превратился в светского человека, который как в науке, так и в практической жизни стремился к одним и тем же высоприще требовало больших затрат труда и времени; конечно, это время погибло для научной работы.

Но можно ли на этом основании желать, чтобы Бэкон вполне или большей частью посвятил свою жизнь уединенной науке? Это значило бы требовать, чтобы Бэкон имел совершенно другой научный дух, чтобы он стал совершенно не тем философом, каким был; это значило бы счесть ничем своеобразный характер бэконовской науки. Если принять этот характер во внимание, то не будет никакого противоречия в том, что Бэкон заботился одновременно и о науке, и о государственных должностях. Во имя своей науки он мог бы даже требовать от ученого, чтобы тот познакомился с практической жизнью на собственном опыте, не просто теоретически, с высоты своего величия, а самостоятельно в ней участвуя.

И действительно, Бэкон желал этого. Он упрекал ученых в том, что им обыкновенно совершенно недостает тех умственных качеств, которые можно приобрести только в практической жизни, а именно: Но то, каким образом Бэкон обнаружил свой гражданский характер, как он, в частности, осуществил его, находится, по-видимому, в самом крайнем противоречии с его научным величием. На это противоречие часто указывали с великим со- 1De dignitate et augmentis scientiarum. Маколей в рассуждении о нравственном достоинстве Бэкона возражает Монтегю, последнему издателю бэконовских сочинений, и читатель хорошо сделает, если сравнит обоих биографов из которых второй-- панегирист , ибо тогда один послужит поправкой другому.

Мы не хотим ни защищать характер Бэкона, ни обвинять его, а хотим объяснить, и потому ищем здесь гармонию, в которой каждый значительный характер находится с самим собою. Взвесив все строго и психологически, мы должны признаться, что противоположность между Бэконом-философом и Бэконом-гражданином вовсе не кажется такой резкой, как ее представляет Маколей. Не было на одной стороне одного лишь света, не было на другой одной лишь тьмы; обе стороны представляли смесь того и другого.

Напротив, часто повторяемое и прямо выражаемое намерение Бэкона состояло в том, чтобы отучить философию парить, оторвать у нее крылья и на их место привязать свинец и тяжести, чтобы удержать ее на земле, среди земных вещей, именно там, где жил сам Бэкон со всеми своими склонностями.

Из парящего духа, глядящего на мир с высоты, Бэкон хотел превратить философа в человека, который осторожным шагом взбирается по пути опыта. И я думаю, что тот, кто в тех же обстоятельствах, как у Бэкона, пустится в такого рода жизненный путь, часто будет, вынужденным ползти. Я знаю, что мне возразят. Упреки, которых заслуживает жизнь Бэкона, касаются не просто человеческих слабостей и заблуждений, а недостойных намерений и гражданских преступлений.

Я далек от того, чтобы отрицать их, не говоря уже о том, чтобы их защищать; они доказаны несомненно. Недостойные намерения обнаружены, в преступлениях он сам сознался; они запятнали его гражданское имя, и я не стану возражать, если их назовут самыми позорными именами. Но эти отдельные черты для меня не определяют его характер.

Как мне кажется, его характер был бы тем же самым, если бы он и не обнаружил так ясно этих недостойных намерений и не совершил этих преступлений. Я могу очень хорошо себе представить, что Бэкон при большем благоразумии мог бы избежать преступлений или ответственности за них, и я не стал бы думать о нем ни на йоту лучше, но и не хуже.

Скорее действительный злодей, искусный интриган никогда бы не впал в столь явную вину. Нужно судить о человеческом характере по его действиям, но не по отдельным действиям, а по всем, то есть по всему его настроению; не по тому, как он ведет себя в отдельных случаях при совокупном действии разнообразнейших обстоятельств, а по тому, как в нем смешаны нравственные элементы.

Из того, что в основе характера есть только слабость, очень легко может выйти под влиянием обстоятельств, овладевающих слабостью, дурное действие, даже преступление.

От этого, конечно, образ действия не становится лучшим, но и элементы характера не станут худшими. При одинаковой степени общественной негодности, которой отличаются дурные действия людей, для опытного психолога в основе их характеров открывается в этом случае значительное различие. Не обратив внимания на сочетание нравственных элементов, мы будем судить о характере односторонне, отвлеченно и потому неверно.

Если бы он не попал в затруднения с Эссексом и в связь с Бекингемом, то не явилось бы оснований, в силу которых Маколей ставит нравственную личность Бэкона так чрезмерно низко в противоположность его научной личности, и он думал бы о нем лучше. Но это было бы несправедливо, так как нравственная природа Бэкона была бы той же самой; мы говорим это не для зашиты или извинения его характера, а для его объяснения, которое становится невозможным, коль скоро допускается указанная противоположность.

Что связывало Бэкона с Эссексом и Бекингемом? Не дружба, не сродство в настроениях, а житейские интересы. Они были людьми с могущественным влиянием; один был любимцем Елизаветы, другой -- Якова I.

Чтобы идти вверх в государственных должностях, Бэкону нужно было расположение двора, которого он не мог достигнуть или удержать за собой без подобных посредствующих лиц. Для целей приобретения веса и ускорения возвышения такая чужая благосклонность была, к сожалению, более надежным средством, чем собственный талант. Или Бэкон должен был не вступать на практическое поприще?

Идти по нему Бэкона побуждали его склонность, его натура, его отношения. Он уже в самом начале должен был преодолевать величайшие препятствия: Если Бэкон не хотел отказаться от своих практических целей, не хотел обратиться к скромной мирной жизни, которая была ему противна, то он сверх своего таланта должен был искать себе средства совершенно другого рода -- чужого влияния, протекций, патронажа; всего этого, конечно, он не мог достичь без придворной гибкости; он вынужден был стать услужливым орудием в руках сильных.

Здесь Бэкон вступил на ту опасную и скользкую дорогу, которая привела его к высшим почестям, но также и ко множеству замешательств и затруднений и, наконец, с вершины счастья довела до погибели. Путь, пройденный Бэконом, был длителен и крут: И ему не было трудно ходить по различным извилинам своей дороги и жертвовать своей нравственной самостоятельностью настолько, насколько этого требовали обстоятельства. Природа создала его не из хрупкого материала. Он был в высшей степени гибким, податливым и годным на то, чтобы сообразовываться с обстоятельствами, которые он взвешивал очень верно; служение времени соответствовало его естественному настроению и ходу идей его философии, имевшей принципом подчиняться времени посредством мышления, вполне сообразного со временем.

Бэкон вообще смотрел на жизнь не с нравственным сознанием задачи, имеющей вечное содержание, которая требовала бы разрешения по нравственному правилу, а как на игру, единственное средство выиграть которую состояло в быстром подборе верной тактики.

Есть характеры, которые представляют себя гибкими, податливыми, преданными воле других, чтобы тем вернее быть или стать прямо противоположными, которые видимо подчиняются, чтобы тем вернее подчинить себе, которые, подобно одному мудрому папе, с согбенной головой добиваются ключей власти, Бэкон не принадлежал к таким лицемерным и по своей натуре необузданным характерам.

Он обладал, как он сам сознавался, уступчивым честолюбием, а его естественная честность часто приходила в разлад с его практическим благоразумием. Сегодня он по убеждению произносит патриотическую парламентскую речь против правительственного предложения субсидий1 и тем самым сердит королеву, а тотчас же вслед за тем делает все возможное, чтобы укротить ее гнев; он раскаивается в произнесении речи, и можно быть убежденным, что ему в самом деле было искренне досадно делать что-нибудь неблагоразумное и вредное для своих планов.

Сегодня Бэкон еще прилагает все 1Эту речь Бэкон произнес в году как депутат от Мидлсекса. Он всегда сгибался, когда замечал, что его поднятая голова производит дурное впечатление. Конечно, безотрадное зрелище -- видеть столь великий ум в столь двусмысленном и недостойном положении, но и здесь можно отметить черту, которую Бэкон проявлял на всех своих жизненных путях, которая принадлежит к его особенностям и имеет основание в его сокровеннейшем существе: Так легко снималось у него всякое давление, восполнялась каждая утрата, даже нравственная, даже, утрата доброго имени.

Его сочинения, как и его жизнь, производят на нас одинаковое впечатление: Эта легкость в таком человеке составляет и твердость, свидетельство неистощимой жизненной силы и мужества: Мы не знаем философа, который был бы эластичнее Бэкона. Он в высшей степени обладал силой и стремлением простираться и расширяться до необычайности, но у него недоставало силы сопротивления: Он мог возвеличиваться и принижаться, причем делал и то и другое с одинаковой естественной легкостью, без того сильного чувства своего высокого или низкого положения, которое в одном случае усиливало бы его гордость, а в другом мучительно тяготело бы над ним.

Так вот и случи- лось что один и тот же человек, который силой ума превосходил всех и сообщил своему веку новую умственную форму, сохранившую себя на многие века, представлял собой вместе с тем мягкий материал, на который налагала свою печать каждая рука, если только она была сильна. Эта эластичность образует как бы его тип, ту форму его индивидуальности, в которой гармонируют все свойства Бэкона -- как его достоинства, так и его слабости.

Здесь мы видим согласие его характера с самим собою. Отсюда мы объясняем своеобразные повороты в его жизни, его судьбу, даже самые крайние его заблуждения.

Для нас совершенно ясно, что такая сила ума, способная, как это было у него, и стремиться к великому, и вместе с тем внедряться в подробности вещей, должна была произвести в науке необыкновенные действия, была совершенно пригодна возбудить в этой области новую жизнь, и эта сила соответствовала его научному подходу, стремившемуся переходить от частностей к законам. Если мы представим себе эту силу в общественных отношениях, то увидим, что такой ум -- богатый, подвижный, угождающий каждому, доступный каждой форме жизни -- соединяет в себе все таланты, отличающие достопочтеннейшего члена общества.

Он от природы обладал всеми необходимыми достоинствами, чтобы блистать в обществе: Дар устного изложения был вполне в его распоряжении как в публичной речи, так и в частном разговоре. По свидетельству Бена Джонсона, Бэкон был оратором, которого нельзя наслушаться. Нет эластичной нравственности, а нравственная сущность Бэкона была так же эластична, так же легка, так же сильно устремлена к практическим жизненным целям, так же гибка, как его ум; она вполне согла- совывалась с этим основным тоном его индивидуальности.

Здесь ясно видна гармония его характера, которую часто не замечали или даже совершенно отрицали, как, например, Маколей. Мы видим в нравственном характере Бэкона в сравнении с его умом не другую сущность, а только тень его индивидуальности, становившуюся тем больше, чем больше возрастала в силе и значении сама его индивидуальность, Эластичная мораль -- это мораль распущенности. Нравственная доблесть требует прежде всего тугой, упорной, непоколебимой силы сопротивления, ибо она состоит в победоносной борьбе с прелестями и искушениями жизни.

Если эта сила сопротивления находит себе точку опоры в природных задатках индивида, она составляет талант. Этого нравственного таланта недоставало природе Бэкона; в его жизни не было соответствующей доблести. Все нравственное зло, обезображивающее жизнь Бэкона, на самом деле имеет свое основание в этом отсутствии доблести, в естественном недостатке силы сопротивления, в легкости ума, которая так необычайно оживляла его научную деятельность и так сильно парализовывала нравственную.

Жизнь Бэкона всегда была для меня наилучшим доказательством правильности суждения Лейбница, который принимал дурное за недостаток хорошего и, следовательно, зло за нравственную слабость. Бэкон не был злым от природы. Его нравственное настроение менее всего можно назвать демоническим.

Оно было в высшей степени легким и потому слабым, и среди всех обстоятельств его жизни оно не стало хуже, чем было от природы; оно легко портилось, но едва ли можно удивляться, что при той нравственной испорченности, которая окружала его со всех сторон, его нравственный характер склонялся иногда к самым дурным поступкам.

В его темпераменте не было никаких грустных струн, при которых бы иго жизни было для него более чувствительным; он умел легко переносить свою судьбу; даже от страшного удара, смертельно поразившего его честь, Бэкон оправился удивительно быстро и с тех пор в добровольном уединении обратил все свои силы на науку.

Его сердце походило на его темперамент. У него не было никаких сильных и глубоких чувств, которые могли бы возбудить и увлечь его душу: Доказательства дружбы и привязанности не могли его тронуть так, чтобы он отдался им всем сердцем, но и враждебные действия так же мало его возмущали. Ему было просто ради королевских милостей покидать или даже преследовать своих друзей, ради денег заключить брак, не вызванный увлечением.

Сильные страсти были так же чужды его сердцу, как чужды были его уму ошибочные понятия, которые он называл идолами. Это была не холодная, но ровная натура, склонности и недовольства которой держались в пределах равнодушия. Таким образом, Бэкон мог без любви и преданности быть благожелательным, угодливым, миролюбивым, а без ненависти и злобы-- действовать враждебно.

Чтобы быть к нему справедливым, мы должны выразить и то, и другое: Он мог быть неблагодарным к своим благодетелям, но не мог быть мстительным к своим врагам. У него не было никаких страстей, принадлежащих к роду любви, но его не трогали и страсти противоположного рода -- ненависти. Были случаи в его жизни, когда он действовал без сострадания, но нет ни одного свидетельства, что он был завистлив.

Он так же легко мог защитить свою душу от чужой неблагодарности, как легко открывал ее для признания чужих заслуг. И потому верно судил Спиноза, считая зависть чувством, обратным состраданию.

Если бы для накала человеческих страстей существовал термометр, способный измерить его, то оказалось бы, что у Бэкона градус теплоты сердца был весьма близок к нулю. Практические цели имели для него гораздо большее значение, чем сердечные склонности. Где те и другие согласовывались между собой, там можно было быть уверенным, что Бэкон -- один из достопочтеннейших людей.

Но каждый случай коллизии тотчас же нарушал равновесие его естественного благорасположения. Если ему приходилось выбирать между практической жизненной целью и сердечной склонностью, то можно было определенно предположить, что Бэкон предпочтет первую.

Он, конечно, пытался примирять их между собой; ему было бы очень приятно, если бы попытка удалась, но если она не удавалась, и Бэкон видел ее невозможность, он решался жертвовать склонностью, и эта жертва стоила ему очень малой борьбы с собой.

Вот чем с внутренней стороны объясняется печальный эпизод его жизни: Это был самый жестокий случай коллизии, в какую только могли прийти его интересы.

Коллизия была не между долгом и интересом, а между эгоизмом и дружбой. Граф любил его страстно и осыпал множеством благодеяний, за которые Бэкон питал к нему такую сильную признательность, какую только допускал его чуждый страстей темперамент. Но в графе он любил не столько друга, сколько могущественного любимца королевы, бывшего для него полезным. Любимец пал, и дружба Бэкона должна была подвергнуться испытанию, которого не смогла выдержать.

Она была побеждена таким образом, который, к сожалению, столь же строго соответствует характеру Бэкона, сколь сильно оскорбляет наше чувство, хотя и вполне согласуется с нашим объяснением его нравственного настроения.

Он действительно пытался и словом, и делом пустить в ход все средства, чтобы спасти графа Эссекса, не повредив себе самому. Он выбрал согласно своему характеру. Он должен был по воле королевы поддержать обвинение и публично оп- равдать казнь графа, когда она была совершена. Он поддержал обвинение, оправдал казнь; он сделал то и другое без сострадания, так, что явственно обнаружилось, что Бэкон имел единственное намерение -- угодить королеве.

Когда королева пожелала, чтобы он защитил совершенную казнь в особом сочинении, Бэкон ответил изъявлением радости по поводу того, что его перо нравится королеве. Когда в царствование Якова I друзья Эссекса снова приобрели вес, Бэкон сделал все возможное, чтобы его сочинение было забыто: Весьма характерным и верным было то, в чем Бэкон письменно сознался в этом случае: В этих строках Бэкон с наивной искренностью нарисовал свой портрет.

Из всего этого видно, как легко подчинялся влияниям этот нравственный характер, как он был способен тотчас же сообразоваться со всякого рода отношениями. Подобная нравственная покорность еще далека от подкупаемости, но становится последней, коль скоро подчиняющие основания заключаются не в собственной совести, а исключительно в силе внешних обстоятельств.

Без строгой совести и без могучих страстей, по-своему господствующих над душой, такие характеры постоянно подчиняются подкупающим влияниям извне. От одних этих влияний зависит, какую форму принимает подкупае-мость, до какой степени она доходит. И отношения, среди которых жил Бэкон, как могущественное и вместе покорное орудие, были причиной того, что его естественная подкупаемость приняла грубейшую форму подкупа и достигла степени настоящего преступления.

В его нравственном настроении не было ничего, что бы он мог противопоставить таким растлевающим влияниям. Себя и свое высокое положение генерал-Фискала и лорда-хранителя печати Англии он подчинил мило- стям и влиянию одного из придворных. Так как Бекингем имел на короля самое сильное влияние, то для Бэкона он был непобедимой силой. Бэкон не мог отказаться от поддержки влиятельного царедворца, и точно так же не мог повлиять на безрассудного человека своими более правильными взглядами.

Поэтому он подчинился ему и участвовал в его несправедливых деяниях, которые позволили Бекингему обогатиться. Бэкон разрешил Бекингему выдавать патенты за высокую цену и продавать монополии, что очевидно наносило вред стране. Он терпел, что было еще хуже, вмешательство королевского любимца в свою судейскую деятельность, и Бекингем часто готовил решения, которые Бэкон подписывал. Бэкон очень хорошо знал, что подкупность судов -- одно из величайших зол, какое только может терзать государство, но он терпел, когда корона и чиновники вмешивались в процессы и располагали судей в свою пользу или в пользу своих клиентов; больше того, и сам Бэкон делал то, чего никогда не должен был бы делать при своем правильном взгляде на веши: На этом противозаконном пути он, как говорят, собрал большую добычу; его противники оценили ее в фунтов.

Эта жадность имела свое основание не в грязной жажде денег, а в беззаботной и легкомысленной любви к роскоши. Сам Бэкон от природы был умерен и воздержен, но он любил пышность и общественные расходы; роскошь принадлежала к соблазнам, перед которыми он не мог устоять; он позволял безрассудные расходы, превосходившие его денежные средства, и таким образом навлек на себя бремя долгов, облегчить которое он едва ли мог без противозаконных и бессовестных поборов.

Здесь Бэкон и его судьба являются поистине в жалком свете, с печатью обыкновенного легкомыслия. Для жизни, в которой сочетаются эти три вещи -- впрочем, логически довольно тесно связанные, -- а именно роскошь, долги и поборы, мы по опыт-. Впрочем, у Бэко- на экономическое разорение явилось не одновременно с блеском его служебного положения. По-видимому, он всегда любил несоразмерную роскошь; по крайней мере известно, что однажды его арестовал за долги на улице один золотых дел мастер, и это случилось еще раньше эпизода с Эссексом.

Судьба Бэкона выступила против него как Немезида, как будто перед нею был один из античных героев. Она позволила ему подняться до высочайшей вершины счастья, чтобы потом внезапно поразить быстрыми и страшными ударами. В несколько мгновений гордое здание его счастья, не без трудностей возводимое им в течение долгих лет, обратилось в жалкие развалины.

При Якове I он был возвышен королевским благорасположением и поднялся по лестнице государственных должностей до высших ступеней. Посвященный в рыцари при восшествии короля на трон, Бэкон в г. В Лондоне он жил блестящим образом в Йоркхаусе. Свои каникулы посвящал тускуланскому досугу в Горгэмбэри, где занимался литературными работами и садоводством. На вершине своего политического поприща Бэкон был возведен в звание барона Веруламского и виконта Сент-Олбанского, и эти события торжественно отмечались двором.

Он был первым сановником Англии и вместе с тем стал первым философом Европы, когда в г. Это было время, когда Бэкон достиг вершин своей силы и своего счастья, по справедливости почитаемый всеми и отовсюду собиравший дань удивления.

Парламентарии говорили об общественных жалобах, о своекорыстной и вредной раздаче монополий и патентов, но более всего -- о злоупотреблениях в судах.

Палата общин избрала комитет по расследованию этих злоупотреблений. Жалобы были расследованы, и было устаноатено до двадцати трех случаев подкупа. Список их был представлен Бэкону, чтобы он защищался. Бэкон в конце концов ответил письменно, и так как никакого иного выхода не оставалось, писал: Подавленный и больной от стыда, несчастный уединился в своей комнате.

Он был приговорен к заключению на срок, какой будет угоден королю, к денежному штрафу 40 фунтов и к гражданской смерти. Наказание было строже, чем его судьи, у которых осужденный вызывал и удивление, и сострадание. Поэтому оно почти и не было исполнено или было исполнено только по форме. Уже через два дня король освободил Бэкона из заключения, а затем он был прощен по всем статьям приговора; ему даже было вновь предоставлено присутствие в палате лордов на ближайшем парламенте. Но он уже не являлся туда и остаток своих лет прожил в уединении в лесах Горгэмбэри, погруженный в занятия наукой.

Если теперь мы сравним нравственное настроение Бэкона с его научным характером, то между ними найдем не какое- либо загадочное противоречие, а естественную аналогию. Именно те черты послужили во благо его науке, какие были вредны и опасны для его жизни. Поскольку наука по существу своему отличается от жизни, постольку и научный характер должен обнаруживаться иначе, чем нравственный, хотя и тот, и другой в основном совершенно согласны, Ум, ищущий истину, никогда не бывает подвержен известным заблуждениям.

Наука никогда не может давать известные блага, поэтому научный характер никак не может действовать ради таких благ. Легко понять, что преобладающий практический смысл, ум, жаждущий силы и значения, становится своекорыстным в жизни света, что при малой силе сопротивления и при большой гибкости он не пугается и извилистых путей для достижения своей цели, что он, наконец, достигает своей конечной выгоды пусть многими нравственными потерями.

Но поставьте такой ум с его силой понимания на путь науки, и он обнаружит здесь те же самые черты характера, которые вообще определяют форму его индивидуальности, только без той грязи, которой он запятнал себя в нечистой мирской жизни. Сама по себе наука чиста. В ней нет позорного своекорыстия, позорной подкупаемости. И чтобы перевести какой-нибудь характер с нравственной стези на научную, в нем нужно опустить все то, чего нельзя перевести, что может быть только нравственным явлением жизни.

В отношении Бэкона это была своекорыстная и слабая форма его воли. Как может она выразиться научно? Какую пищу может дать ей наука? Со схоластами ему нечего было церемониться: Если исключить эту разнородность научного и нравственного характеров Бэкона, то общее их соответствие бросается в глаза.

Науку Бэкон понимает в том самом смысле, который явным 1 мастер суждений лат. Чтобы доказать, что воля производит ум как это утверждает один из наших оригинальных философов , я взял бы для примера Бэкона.

Его наука совершенно согласуется с основным тоном его индивидуальности и его воли. Он направляет ее, как и свою жизнь, к практическим целям, хочет поставить ее в новое и плодотворное общение с жизнью света, от которой она была оторвана; все его философские планы направлены на то, чтобы обогатить науку, сделать ее могучей, почитаемой, влиятельной, общеполезной: Но обогатиться наука может только знаниями, а сильной она может стать только тогда, когда ее знания полезны, приложимы, действительны.

Итак, представим себе, что жизненный идеал Бэкона внедрен в науку: И как иначе может быть приобретено это богатство, если не с помощью ловкого, открытого для жизни, годного для мирского опыта рассудка?

Но вместо этого богатства, которого Бэкон ищет, он находит в современной ему науке прямую противоположность: Итак, если Бэкон хочет внедрить в науку свою волю, то ему ничего не остается, как только отнять у существующей науки ее самомнение и -- так как эта наука не может быть богаче, чем она есть -- создать новую, способную к приобретениям науку.

Так возникает в его душе идея научного instauratio magna1. Чтобы обогатить науку, он должен преобразовать ее, открыть ей новые источники, изменить ее образ мыслей до самого основания.

Древо познания, которое застал Бэкон, уже не приносило никаких плодов; с него можно было только отрясать сухую листву, и, как видел Бэкон, присяжные ученые 1великое восстановление дат. Исходя из характера Бэкона, можно объяснить, с каком единственном смысле он только и мог преобразовать науку. Открытый для света, жадно искавший славы и почестей, полный интереса к общественной жизни -- таков он был сам; так и науку он хотел научить мыслить практически, направить ее понимание на одни действительные вещи, сделать это понимание таким трезвым и гибким, чтобы оно могло смотреть на вещи без предрассудков и исследовать их правильно.

Для этого науке нужен был путеводный метод, и Бэкон установил его. Ей нужно было множество вспомогательных средств, чтобы преодолеть трудности непривычного пути. Бэкон нашел эти средства со свойственной ему ловкостью; он придал своей теории подвижную и гибкую форму, которая вполне могла приспосабливаться к обстоятельствам, повсюду открывать доступные веши, для всякого случая находить особый прием.

Это направление науки и гений Бэкона были как бы созданы друг для друга. В отношении к страстям он находился в естественном и потому счастливом нейтралитете; его неувлекающийся и неослепляемый ум, никогда не отдававшийся во власть исключительных склонностей, никогда не привязывавшийся к сердечным объектам, тем с большим интересом, тем с большей ясностью мог обращаться к целому. Его равнодушное сердце поддерживало его проницательный ум. Науке, как Разумел Бэкон, прежде всего был необходим трезвый, холодный рассудок, которому очень благоприятствовало то, что склонности Бэкона не были горячи.

В науке он признавал только анатомический анализ вещей: Поэтому он должен был здесь подавить в себе все эстетические и сердечны чувства. Кстати, здесь не лишне отметить, что Бэкон в интереса науки требовал также живосечений. Одним словом, характер Бэкона был так же практичен, так же трезв и так же гибок, как и та наука, которой он желал; и которую предписал своему веку. Все те личные особенности, которые отбрасывали столько тени на его жизнь, в его науке оказываются светлыми сторонами; Бэкон был не только подходящей для нее головой, но и потребным для нее характером.

А человека не следует судить без головы -- или наоборот. Не расходящиеся, а параллельные линии представлены направлением жизни Бэкона и направлением его науки. Один и тот же человек превратился из бедного адвоката в канцлера Англии, а из ученика аристотелевско-схоластической философии в великого преобразователя науки. В обеих областях, в политической и в научной, рано обнаружился его устремленный гений. Он почувствовал себя чуждым схоластической философии уже тогда, когда шестнадцатилетним юношей покинул школу в Кембридже г.

Мы не хотим утверждать, что он уже тогда вполне отчетливо осознал свою задачу и планы своих реформ. Сочинение, которое могло бы содержать свидетельства об этом, утеряно. Его позднейшие известные нам сочинения показывают, что он осторожно по крайней мере внешне уклонялся от школьной философии.

Хронология бэконовских сочинений сомнительна, даже в этом случае. Первый очерк этой книги носил заглавие: The two books of Fr. Bacon of the proficience and advancement of learning divine and human Латинский перевод, представляющий вместе с тем значительное расширение этого сочинения, появился в восьми книгах под вышеприведенным названием в г.

И это - черта чисто бэконовская. Он шаг за шагом шел к своей мели, мыслил далеко и выражался осторожно. О том, какую роль Бэкон предназначал себе в науке и как ясно он ощутил свою научную силу задолго до полного ее обнаружения, свидетельствует одно из его писем к Сесилю Бурлейгу, его дяде, который не хотел выводить его на политическое поприще, вероятно, из каких-то своекорыстных побуждений. Он писал ему в г.: Его планы были трезвы и практичны, насколько только это может быть в науке.

Но какой мыслитель избежал упрека в том, что он мечтатель! Таким Бурлейгам казался и Бэкон, желавший разбудить науку от долгих мечтаний; в таком свете они выставляли его перед королевой Елизаветой.

Бэкон-политик и Бэкон-философ идут рука об руку: Смерть его отца призвала его в г. Life of the Lord Bacon, II, Сам Бэкон упоминает впоследствии об этом сочинении как о первом плане своего научного преобразования. В царствование Якова вместе с общественным положением возвысилось и его философское значение. Если у Бэкона и была страсть, сильно и серьезно его наполнявшая, то это была страсть к одной науке. Она была единственным другом, которому он остался верным , она сопровождала его бурную и деловую жизнь, и к ней возвращался неутомимо деятельный муж в часы своего досуга.

Жажда знания была главнейшим его честолюбием, которого он никогда не мог насытить, удовлетворение которого составляло настоящее содержание и чистейшее счастье его жизни. Эта страсть утешала и возвышала его в несчастье, когда до конца рушились все другие его честолюбивые устремления, и она осталась ему верна до смерти, которая как бы запечатлела ее своим свидетельством.

Наука была последней судьбой Бэкона. Его смерть, последовавшая утром светлого воскресенья г. Большей частью о Бэконе думают, что он был мыслитель весьма плодотворный и возбудимый, но не как не последовательный , что в составе его философии недостает строго научной связи, последовательного соединения отдельных частей и что этот недостаток может и должен существовать у Бэкона по внутренним причинам.

Если под последовательностью разумеется систематическая форма философии, справедливо отрицать у бэконовской философии эту последовательность.

Но есть философия, которая не имеет ни задатка, ни стремления быть системой; к ней принадлежит и бэконовская. Вместе с тем система и последовательность — вовсе не одно и то же. Систематический ход идей есть ход законченный, подобный кругообращению; последовательный — точно так же может возвратиться к себе, как и продолжаться бесконечной линией. Именно эту последовательность и принимает бэконовская философия, намеренно избегающая систематического кругооборота. Но на избранном пути она проходит правильный, связный и тесно сплоченный последовательный ряд мыслей.

Чем меньше признана и понята эта последовательность в бэконовской философии, тем больше мы вменяем себе в обязанность поставить вне сомнения ее логическую основательность. Две ошибки, обыкновенно до, пускаемые в понимании Бэкона, породили заблуждение, про, тин которого мы выступаем. Одна ошибка заключается в слишком беглом знакомстве, останавливающемся только на поверхности бэконовской философии, и в отказе проникнуть в ее средоточие.

Эта поверхность имеет, конечно, довольно пестрый вид. Другая ошибка состоит в том, что с самого начала, когда желают проследить ход мыслей Бэкона, становятся на ложную точку зрения.

Ложно рассматриваемый, этот ход, конечно, получает произвольный вид. Каким же образом он рассматривается? Каждый строгий ход мыслей определяется двумя точками: Спрашивается, какая из них дана первой, первой взята умом: Очевидно, и в том, и в другом случае можно мыслить последовательно, но в первом случае образ мышления совершенно не такой, как во втором. В одном случае первая моя мысль есть принцип, и дальнейший ход идей состоит только в правильных умозаключениях. В другом случае моя первая мысль есть цель, а принцип с нею сообразуется; я мыслю тут следующим образом: Итак, я заключаю здесь от цели к исходной точке.

Если я заключаю правильно, то ход моих мыслей бесспорно последователен, но его порядок и его направление противоположны другому их ходу, идущему от заданной исходной точки к незаданной цели.

Оба хода одинаково последовательны, но различаются направленностью. И тот, и другой образ мыслей имеют свои руководящие точки зрения и свои зависящие от них методы. Если мышление сообразуется с принципом, то его руководящая точка зрения есть некоторое основоположение; если же оно сообразуется с требующей достижения целью, то его руководящая точка зрения есть задача. Первый метод можно назвать методом выводов, второй -- методом разрешения; первый есть синтетический, второй -- аналитический метод, ибо каждое следствие есть синтез, каждое решение -- анализ.

Сначала он мыслит задачу, цель, ему представляющуюся, потом средства разрешения в строгом последовательном рядуло первого члена, дающего ему для самого разрешения исходную научную точку.

Ум Бэкона такого рода. Не основоположение, а задача составляет первую мысль и руководящую точку зрения всей его философии. Он сначала положил себе цель и потом стал думать о надлежащих средствах, чтобы неминуемо достигнуть этой цели. В своем ходе идей он постоянно и неуклонно имел эту цель в виду.

Его мышление было целеполагающим и руководящим, и потому его метод -- совершенно аналитический. Бэкон сам мыслил так, как, по его мнению, должна вообще мыслить наука, то есть он мыслил, анализируя вещи.

Его ум был создан не для того, чтобы выводить из принципов следствия, а для того, чтобы решать задачи. И как думал, и только как мог думать Бэкон в силу всех особенностей своего ума, так и мы должны на него смотреть и его излагать, а именно как аналитического мыслителя. Всякий иной способ изложения неправилен и ошибочен. Его аналитический ряд мыслей в высшей степени связан и последователен.

Чтобы открыть Бэконе этого последовательного мыслителя, нужно вместе его духом и в его духе поставить задачи, потом искать средства решения: Мы поймем его искаженно и превратно, если, как обыкновенно делается, станем излагать его мысли синтетически — так, как будто Бэкон мыслил подобно Декарту или Спинозе.

Аналитического мыслителя нельзя представлять синтетически, не превратив последовательный и связный ход его идей в произвольный и бессвязный и тем самым не уменьшив его философского достоинства. Ибо ясно, что аналитическое заключение от известной цели к известному средству совершенно строго и твердо, тогда как синтетическое заключение от этого средства к этой цели — всегда шатко и ненадежно.

Цель повелительно требует соответствующего ей средства: Заключение, сделанное таким образом, произвольно. Если мы примем, что Бэкон поставил себе задачу, которую он мог разрешить только опытом, и только таким опытом, то его возведение опыта в принцип будет вполне оправданным. Но если бы Бэкон исходил из опыта как из первого принципа, то отсюда бесчисленные дороги могли бы вести его к бесчисленным целям.

Почему же он выбрал только дорогу и только эту цель? Здесь оказывается произвольным выбором то, что там является необходимой мыслью. А бэконовская философия претендует быть именно необходимой последовательностью мыслей. Это невозможно, пока мы будем излагать ее синтетически и выставлять как верховное основоположение то, что у самого Бэкона была следствием или посредствующим членом. Не следует беспрестанно повторять, что Бэкон исходил из опыта, ибо это ровно ничего не выражает или выражает ровно столько же, как простое утверждение, что Колумб был мореплавателем, между тем как суть дела заключается в том, что он открыл Америку.

Мореходство само по себе так же мало было руководящей мыслью Колумба, как один только опыт — руководящей мыслью Бэкона. Бэкон нашел эту точку зрения, уразумев задачу своего века и присвоив ее себе. Его век был глубочайшим образом волнуем теми реформаторскими силами, которые пробудились в последние столетия.

Наступил всемирный переворот, который изменил человеческие вещи снаружи и внутри и произвел кризис культуры, указавший человечеству совершенно иные направления жизни и поставивший для него совершенно новые цели. Бэкон проницательным взглядом увидел эту изменившуюся физиономию своего века; он стал искать последние мотивы этого превращения и хотел привести в согласие с ними философию. Он хотел найти для новой жизни и ее образовательных стремлений новую, соответствующею ей логику. Философия хочет быть любовью к истине.

Бэкон хотел сделать эту истину сообразной со временем. Истина есть дочь времени, а не авторитета. А какое время древнее нашего? Обыкновенный взгляд на древность легкомыслен и даже не согласуется с самим словом, ибо древностью нужно почитать многолетия и старость мира, А такую старость нужно приписать нашему времени, а не более юным векам былого времени. Я делаю ссылки на это издание. Границы материального мира расширились; умственный мир не должен оставаться позади этих границ. Таким образом, Бэкон видит свою задачу в следующем: Итак, какие же новые силы были приведены в движение новой жизнью и сдвинули Средние века с их оси?

Какие могучие перемены сделали век Бэкона новым, существенно отличным от прежних веков? Политическое, научное, географическое состояния мира одно за другим претерпели коренную реформу.

Материальные и духовные отношения людей стали иными с тех пор, как новые средства ведения войны, распространения наук, расширения мореплавания освободились от сковывающих их прежних границ. Новые средства открыли новые, доселе невиданные цели. В военном деле эта реформа основывается на изобретении пороха, в науке -- на изобретении книгопечатания, в мореходстве -- на изобретении компаса, без которого было бы невозможно открытие Нового Света. Итак, открытие, которое само зависит от изобретения, составляет импульс и образовательное стремление Нового времени, и Бэкон думает, что здесь-то и скрывается тайна века, что именно в этом заключается существенное отличие его времени от античности и Средних веков, что именно здесь та цель, исключительно к которой и должна с этих пор направляться наука, и лишь об этом должна размышлять философия 2.

Изобретательский дух человека создал Новое время. Прежде дух был угнетен или потому, что им пренебрегали, или потому, что недоставало условий, при которых он бы раскрылся, недоставало разумения понять его и руководить им. Итак, пот та задача, которую Бэкон ставит своему веку: Случай, который до сих пор порождал изобретения, должен превратиться в намерение. Место удачи должно занять искусство: Если иногда и будет случаться, что иной по счастью наткнется на что-нибудь, до тех пор ускользавшее от трудолюбивого исследователя, то в целом, наверное, дела будут обстоять наоборот.

Ибо случай действует редко, поздно и отрывочно, искусство же, напротив, -- постоянно, кратчайшим путем и в массовом масштабе. Кроме того, из существующих изобретений можно заключать о скрытых. Ведь некоторые из них суть такого рода, что о них не заподозрил бы ни один человек, пока они не были сделаны.

Ибо обычно люди имеют перед глазами только старое; к нему приковано их воображение, и по требованиям этого воображения они бредят о новом. Предположим, что кто-нибудь до изобретения пороха описал бы его действия как факты и заявил, что найдено средство издали поколебать разрушить самые крепкие стены и укрепления; тогда людям пришли бы в голову разные предположения относительно того, как усилить действия метательных машин посредством тяжестей и колес и т. Ибо относительно него не было никакого примера, никакого образчика, разве что в землетрясении и молнии, но последние примеры все бы отвергли как недоступные подражанию.

Совершенно то же самое имеет место относительно шелка. Если бы кто-нибудь сказал, что есть вещество, превосходящее лен и шерсть тонкостью и прочностью, блеском и мягкостью, то людям пришли бы в голову скорее всего мысли о растениях, волосах, перьях, только не о паутине червяка.

Так тяжел на подъем человеческий ум. Итак, вот в чем состоит принцип Бэкона, которого не совсем верно определяют, когда называют просто философом опыта. Это определение слишком неопределенно и широко. Бэкон -- философ изобретения. По крайней мере он стремится именно к тому, чтобы философски уловить и укрепить изобретательный дух человека. И из этого одного следует объяснять ;го противостояние древности и саму его новую философию. Эта философия безгранична как царство изобретения.

Она есть подвижный инструмент, а не неподвижная система. Она не терпит законченности системы, оков школы, всеобщности и полноты теории. И если наши понятия -- в том или в другом случае, в некоторых специальных предметах-- истиннее, вер- 1Cog. Как Платон познал и логически изложил тот дух, который питал в поэзии и художественных произведениях эллинов, так Бэкон обращается к духу изобретения, породившему открытия лежащие в основании его века. Эти философы соотносятся и различаются между собой, как века того и другого.

Их понятия сообразуются с человеческим искусством. Но искусство, на которое равняется греческий философ, есть искусство теоретическое, самодовольствующееся чистое искусство прекрасной формы; напротив, то искусство, которому соответствует Бэкон, есть практическое, жаждущее изобретений искусство человеческой пользы. Поистине, это различие так велико, что можно справедливо сказать: И это производится не только климатом и природою, но и человеческим искусством.

Мы все с удовольствием отмечаем значение, могущество и обилие следствий человеческих изобретений. Ни в чем это не проявляется столь явственно, как в трех открытиях, бывших неизвестными древности и начало которых хотя близко к нам, но покрыто мраком и не вызвало много шума, а именно в изобретении пороха, компаса, книгопечатания.

Эти три открытия изменили физиономию и состояние мира: И за ними последовали бесчисленные Реформы. Никакая власть, никакая секта, никакая звезда не имели большего могущества и не производили большего влияния, чем эти механические вещи! Она заключает от изобретения, своей цели, к потребным для этого средствам. Задача ее -- преобразовать и расширить, человеческую науку таким образом, чтобы она направлялась к изобретению как к своей главной цели, дать ей в руки орудие, которое пригодно для изобретения: Это орудие есть логика изобретения ratio inveniendi , изобретательная логика, заставляющая человеческий ум мыслить так, что он изобретает с необходимостью.

Бэкон объясняет изобретательное мышление, он ищет метод изобретения; излагая его, он формулирует дух своего века, указывает средоточие своего столетия, в особенности укрепляет дарования и образовательное стремление своей нации. Метод изобретения есть орудие, которым Бэкон хочет вооружить науку и сделать ее способной завоевать господство над миром. Бэкон анализирует изобретение так же, как Аристотель -- предложение. Человеческая польза, которая состоит единственно в том, что удовлетворяются жизненные потребности человека, расширяются удобства его жизни, возвышается его могущество.

Наука должна служить человеку, она должна делать его могущественным; только она может исполнить это, потому что наша власть над вещами основывается только на нашем познании их природы.

Власть состоит в том, чтобы мочь. А мочь предполагает знать. Таким образом, в глазах Бэкона наука по преимуществу практична; ее мера есть человеческая жизнь, ее достоинство -- человеческая польза.

Чем дальше простирается польза изобретения, тем более оно общеполезно и потому тем более велико, и тем выше и могущественнее относящаяся к нему наука.

Всякая наука, не приносящая пользы, в глазах Бэкона не имеет никакого достоинства: Наука так же, как солнце, не знает ничего низкого и пошлого. Наука не может быть этим запятнана. Так, солнце одинаково проникает и во дворцы, и в клоаки и все же не оскверняется, Мы не хотим воздвигнуть капитолий или пирамиду человеческой 1 Nov. Что достойно существовать, то достойно быть познанным, ибо наука есть изображение бытия. В чем состоит его средство?

Каковы условия, при которых единственно возможно изобретение? Нельзя господствовать над вещами, не зная их, а знание, которое делает предметы прозрачными и потому покорными для нас, может быть достигнуто только долгим знакомством, близким обращением с ними. Чтобы понять вещи, нужно обходиться с ними, как с людьми, жить с ними и между них.

Это обращение с вещами и есть опыт. Как познание людей может быть приобретено не построением из понятий, а только опытом, так и познание вещей. Наука хочет быть верным отражением мира essentiae imago и может стать им только посредством мирового опыта, пребывающего среди вещей и все наблюдающего с неподкупным свободным интересом. В этом смысле Бэкон делает опыт принципом науки.

Путь к этому указывает опыт. В этом смысле Бэкон есть философ опыта. Изобретение есть цель, опыт -- ведущее к ней средство. Но, конечно, недостает еще многого, чтобы опыт уже сам по себе стал изобретением. Люди издавна имели дело с опытом и ежедневно имеют дело с ним: Потому что у них нет того, что единственно делает опыт изобретательным.

А посредством чего опыт становится изобретательным? Вот та формула, в которую Бэкон облекает свою задачу. Изобретение есть искусство, отличающееся от эстетического тем, что эстетическое производит при помощи фантазии нечто прекрасное, в то время как изобретение при помощи ума -- нечто полезное. Полезно то, что служит человеку, увеличивает его могущество, подчиняет ему силы вещей; вследствие изобретения опасные силы природы ставятся нам на службу, делаются, покорными нам, так что мы иди повелительно их употребляем, или победоносно отражаем.

Так, молния есть сила природы, угрожающая нам, а громоотвод есть изобретение, которое ограждает нас от этой угрозы.

Но для того чтобы что-то изобрести, чтобы вообще произвести что-нибудь посредством ума, я должен знать все необходимые для этого условия. Каждое изобретение есть некоторое применение законов природы. Чтобы применять законы, их нужно знать. Нужно знать, при каких условиях имеет место теплота, чтобы изобрести инструмент, производящий теплоту.

Нужно знать естественные законы молнии, чтобы соорудить отводящее острие для уничтожительного разряда. Итак, во всех случаях наша власть над природой основывается на нашем познании ее и ее деятельных сил. Когда я не знаю причины, то как я произведу действие?

Если наука есть основание всякого изобретения, то правильное понимание природы, или наука о природе, есть основа всякого знания.

Но наука о природе требует правильного толкования природы, познания не только ее явлений, но и ее законов, то есть настояшего объяснения природы. Тут решительная поворотная точка, где теория становится практической, созерцательная наука-- деятельной, познание -- продуктивным, опыт -- изобретательным. И само изобретение образует переход от объяснения природы к господству человека. Посредством науки опыт становится изобретением.

Посредством изобретения наука делает человека господином. Наше могущество основывается на наших изобретениях, а изобретения -- на нашем познании. В истинно философском положении, что в знании заключается наша сила, согласуются Бэкон и Спиноза. По Бэкону, знание делает нас изобретательными и потому могущественными.

По Спинозе, оно делает нас свободными, уничтожая господство страстей или власть вещей над нами. Но тут обнаруживается и различие между Бэконом и Спинозой. По Спинозе, наша сила заключается в свободном мышлении, пребывающем в состоянии созерцания и удовлетворяющимся им. По Бэкону, она состоит в изобретательном мышлении, практически влияющем на состояние мира, культивирующем и изменяющем его.

Цель Спинозы -- созерцание, цель Бэкона -- культура. Бэкона можно характеризовать с каждой из этих точек зрения, ибо каждая из них образует существенный признак его философии. Он устремлен к культуре человечества посредством правильного применения науки о природе. Без подобного соития душевных сил вообще невозможна никакая значительная деятельность. Несправедливо, когда осуждают и сожалеют, что Бэкон, научный талант первого ранга, был слишком честолюбив, чтобы предпочесть тихую жизнь науки приманке значительных государственных должностей.

Сам Бэкон в старости жаловался на это как на несчастье, но не как на слабость. Это несчастье было его судьбой и вместе с тем судьбой его науки. Не только он, но и его наука была слишком честолюбива, слишком алчна в деятельности, слишком открыта для света, чтобы посвятить себя уединению.

Способствовать могуществу человечества — вот что сам Бэкон называет в одном месте высочайшею степенью честолюбия1. И этим честолюбием обладала его наука, это стремление было ее первой и последней мыслью, и это честолюбие сформировало научный характер Бэкона.

Сама его наука была такого рода, что она не могла ужиться с уединением; она желала скорее плыть по течению мира, чем жить в тихом и сокрытом созерцании. Соглашаясь с этими словами Гёте, мы должны сказать, что отчизной бэконовской философии была школа не таланта, а характера — а именно мирская жизнь в обширнейшем смысле.

Сюда клонилась его философия, сюда обращены все его устремления. Он рано убедился, что наука, чуждающаяся мирской жизни, с необходимостью оказывается узкой и бесполезной, что то жалкое положение философии, из которого.

Научный дух Бэкона по склонности и по принципу был так противен современной ему учености, что он необходимо должен был иметь стремление изменить и внешнюю форму жизни и вместо монастырской жизни избрать светскую. Кабинетный ученый превратился в светского человека, который как в науке, так и в практической жизни стремился к одним и тем же высоприще требовало больших затрат труда и времени; конечно, это время погибло для научной работы. Но можно ли на этом основании желать, чтобы Бэкон вполне или большей частью посвятил свою жизнь уединенной науке?

Это значило бы требовать, чтобы Бэкон имел совершенно другой научный дух, чтобы он стал совершенно не тем философом, каким был; это значило бы счесть ничем своеобразный характер бэконовской науки.

Если принять этот характер во внимание, то не будет никакого противоречия в том, что Бэкон заботился одновременно и о науке, и о государственных должностях. Во имя своей науки он мог бы даже требовать от ученого, чтобы тот познакомился с практической жизнью на собственном опыте, не просто теоретически, с высоты своего величия, а самостоятельно в ней участвуя. И действительно, Бэкон желал этого.

Он упрекал ученых в том, что им обыкновенно совершенно недостает тех умственных качеств, которые можно приобрести только в практической жизни, а именно: Но то, каким образом Бэкон обнаружил свой гражданский характер, как он, в частности, осуществил его, находится, по-видимому, в самом крайнем противоречии с его научным величием.

На это противоречие часто указывали с великим со-. Маколей в рассуждении о нравственном достоинстве Бэкона возражает Монтегю, последнему издателю бэконовских сочинений, и читатель хорошо сделает, если сравнит обоих биографов из которых второй— панегирист , ибо тогда один послужит поправкой другому.

Мы не хотим ни защищать характер Бэкона, ни обвинять его, а хотим объяснить, и потому ищем здесь гармонию, в которой каждый значительный характер находится с самим собою. Взвесив все строго и психологически, мы должны признаться, что противоположность между Бэконом-философом и Бэконом-гражданином вовсе не кажется такой резкой, как ее представляет Маколей.

Не было на одной стороне одного лишь света, не было на другой одной лишь тьмы; обе стороны представляли смесь того и другого. Напротив, часто повторяемое и прямо выражаемое намерение Бэкона состояло в том, чтобы отучить философию парить, оторвать у нее крылья и на их место привязать свинец и тяжести, чтобы удержать ее на земле, среди земных вещей, именно там, где жил сам Бэкон со всеми своими склонностями. Из парящего духа, глядящего на мир с высоты, Бэкон хотел превратить философа в человека, который осторожным шагом взбирается по пути опыта.

Было бы очень дурно, если бы считалось змеей все, что ползает. И я думаю, что тот, кто в тех же обстоятельствах, как у Бэкона, пустится в такого рода жизненный путь, часто будет, вынужденным ползти. Я знаю, что мне возразят. Упреки, которых заслуживает жизнь Бэкона, касаются не просто человеческих слабостей и заблуждений, а недостойных намерений и гражданских преступлений.

Я далек от того, чтобы отрицать их, не говоря уже о том, чтобы их защищать; они доказаны несомненно. Недостойные намерения обнаружены, в преступлениях он сам сознался; они запятнали его гражданское имя, и я не стану возражать, если их назовут самыми позорными именами.

Но эти отдельные черты для меня не определяют его характер. Как мне кажется, его характер был бы тем же самым, если бы он и не обнаружил так ясно этих недостойных намерений и не совершил этих преступлений.

Я могу очень хорошо себе представить, что Бэкон при большем благоразумии мог бы избежать преступлений или ответственности за них, и я не стал бы думать о нем ни на йоту лучше, но и не хуже. Скорее действительный злодей, искусный интриган никогда бы не впал в столь явную вину.

Нужно судить о человеческом характере по его действиям, но не по отдельным действиям, а по всем, то есть по всему его настроению; не по тому, как он ведет себя в отдельных случаях при совокупном действии разнообразнейших обстоятельств, а по тому, как в нем смешаны нравственные элементы.

Из того, что в основе характера есть только слабость, очень легко может выйти под влиянием обстоятельств, овладевающих слабостью, дурное действие, даже преступление. От этого, конечно, образ действия не становится лучшим, но и элементы характера не станут худшими.

При одинаковой степени общественной негодности, которой отличаются дурные действия людей, для опытного психолога в основе их характеров открывается в этом случае значительное различие. Не обратив внимания на сочетание нравственных элементов, мы будем судить о характере односторонне, отвлеченно и потому неверно. Применим это правило к Бэкону.

Если бы он не попал в затруднения с Эссексом и в связь с Бекингемом, то не явилось бы оснований, в силу которых Маколей ставит нравственную личность Бэкона так чрезмерно низко в противоположность его научной личности, и он думал бы о нем лучше.

Но это было бы несправедливо, так как нравственная природа Бэкона была бы той же самой; мы говорим это не для зашиты или извинения его характера, а для его объяснения, которое становится невозможным, коль скоро допускается указанная противоположность.

Что связывало Бэкона с Эссексом и Бекингемом? Не дружба, не сродство в настроениях, а житейские интересы. Они были людьми с могущественным влиянием; один был любимцем Елизаветы, другой — Якова I.

Чтобы идти вверх в государственных должностях, Бэкону нужно было расположение двора, которого он не мог достигнуть или удержать за собой без подобных посредствующих лиц. Для целей приобретения веса и ускорения возвышения такая чужая благосклонность была, к сожалению, более надежным средством, чем собственный талант. Или Бэкон должен был не вступать на практическое поприще? Идти по нему Бэкона побуждали его склонность, его натура, его отношения. Он уже в самом начале должен был преодолевать величайшие препятствия: Если Бэкон не хотел отказаться от своих практических целей, не хотел обратиться к скромной мирной жизни, которая была ему противна, то он сверх своего таланта должен был искать себе средства совершенно другого рода — чужого влияния, протекций, патронажа; всего этого, конечно, он не мог достичь без придворной гибкости; он вынужден был стать услужливым орудием в руках сильных.

Здесь Бэкон вступил на ту опасную и скользкую дорогу, которая привела его к высшим почестям, но также и ко множеству замешательств и затруднений и, наконец, с вершины счастья довела до погибели.

Путь, пройденный Бэконом, был. И ему не было трудно ходить по различным извилинам своей дороги и жертвовать своей нравственной самостоятельностью настолько, насколько этого требовали обстоятельства.

Природа создала его не из хрупкого материала. Он был в высшей степени гибким, податливым и годным на то, чтобы сообразовываться с обстоятельствами, которые он взвешивал очень верно; служение времени соответствовало его естественному настроению и ходу идей его философии, имевшей принципом подчиняться времени посредством мышления, вполне сообразного со временем.

Бэкон вообще смотрел на жизнь не с нравственным сознанием задачи, имеющей вечное содержание, которая требовала бы разрешения по нравственному правилу, а как на игру, единственное средство выиграть которую состояло в быстром подборе верной тактики.

Есть характеры, которые представляют себя гибкими, податливыми, преданными воле других, чтобы тем вернее быть или стать прямо противоположными, которые видимо подчиняются, чтобы тем вернее подчинить себе, которые, подобно одному мудрому папе, с согбенной головой добиваются ключей власти, Бэкон не принадлежал к таким лицемерным и по своей натуре необузданным характерам. Он обладал, как он сам сознавался, уступчивым честолюбием, а его естественная честность часто приходила в разлад с его практическим благоразумием.

Сегодня он по убеждению произносит патриотическую парламентскую речь против правительственного предложения субсидий1 и тем самым сердит королеву, а тотчас же вслед за тем делает все возможное, чтобы укротить ее гнев; он раскаивается в произнесении речи, и можно быть убежденным, что ему в самом деле было искренне досадно делать что-нибудь неблагоразумное и вредное для своих планов. Сегодня Бэкон еще прилагает все. Он всегда сгибался, когда замечал, что его поднятая голова производит дурное впечатление.

Конечно, безотрадное зрелище — видеть столь великий ум в столь двусмысленном и недостойном положении, но и здесь можно отметить черту, которую Бэкон проявлял на всех своих жизненных путях, которая принадлежит к его особенностям и имеет основание в его сокровеннейшем существе: Так легко снималось у него всякое давление, восполнялась каждая утрата, даже нравственная, даже, утрата доброго имени.

Его сочинения, как и его жизнь, производят на нас одинаковое впечатление: Эта легкость в таком человеке составляет и твердость, свидетельство неистощимой жизненной силы и мужества: Мы не знаем философа, который был бы эластичнее Бэкона. Он в высшей степени обладал силой и стремлением простираться и расширяться до необычайности, но у него недоставало силы сопротивления: Он мог возвеличиваться и принижаться, причем делал и то и другое с одинаковой естественной легкостью, без того сильного чувства своего высокого или низкого положения, которое в одном случае усиливало бы его гордость, а в другом мучительно тяготело бы над ним.

Так вот и случи-. Эта эластичность образует как бы его тип, ту форму его индивидуальности, в которой гармонируют все свойства Бэкона — как его достоинства, так и его слабости. Здесь мы видим согласие его характера с самим собою. Отсюда мы объясняем своеобразные повороты в его жизни, его судьбу, даже самые крайние его заблуждения. Для нас совершенно ясно, что такая сила ума, способная, как это было у него, и стремиться к великому, и вместе с тем внедряться в подробности вещей, должна была произвести в науке необыкновенные действия, была совершенно пригодна возбудить в этой области новую жизнь, и эта сила соответствовала его научному подходу, стремившемуся переходить от частностей к законам.

Если мы представим себе эту силу в общественных отношениях, то увидим, что такой ум — богатый, подвижный, угождающий каждому, доступный каждой форме жизни — соединяет в себе все таланты, отличающие достопочтеннейшего члена общества. Он от природы обладал всеми необходимыми достоинствами, чтобы блистать в обществе: Дар устного изложения был вполне в его распоряжении как в публичной речи, так и в частном разговоре.

По свидетельству Бена Джонсона, Бэкон был оратором, которого нельзя наслушаться. Нет эластичной нравственности, а нравственная сущность Бэкона была так же эластична, так же легка, так же сильно устремлена к практическим жизненным целям, так же гибка, как его ум; она вполне согла-. Здесь ясно видна гармония его характера, которую часто не замечали или даже совершенно отрицали, как, например, Маколей.

Мы видим в нравственном характере Бэкона в сравнении с его умом не другую сущность, а только тень его индивидуальности, становившуюся тем больше, чем больше возрастала в силе и значении сама его индивидуальность, Эластичная мораль — это мораль распущенности.

Нравственная доблесть требует прежде всего тугой, упорной, непоколебимой силы сопротивления, ибо она состоит в победоносной борьбе с прелестями и искушениями жизни. Если эта сила сопротивления находит себе точку опоры в природных задатках индивида, она составляет талант. Этого нравственного таланта недоставало природе Бэкона; в его жизни не было соответствующей доблести. Все нравственное зло, обезображивающее жизнь Бэкона, на самом деле имеет свое основание в этом отсутствии доблести, в естественном недостатке силы сопротивления, в легкости ума, которая так необычайно оживляла его научную деятельность и так сильно парализовывала нравственную.

Жизнь Бэкона всегда была для меня наилучшим доказательством правильности суждения Лейбница, который принимал дурное за недостаток хорошего и, следовательно, зло за нравственную слабость. Бэкон не был злым от природы. Его нравственное настроение менее всего можно назвать демоническим. Оно было в высшей степени легким и потому слабым, и среди всех обстоятельств его жизни оно не стало хуже, чем было от природы; оно легко портилось, но едва ли можно удивляться, что при той нравственной испорченности, которая окружала его со всех сторон, его нравственный характер склонялся иногда к самым дурным поступкам.

В его темпераменте не было никаких грустных струн, при которых бы иго жизни было для него более чувствительным; он умел легко переносить свою судьбу; даже от страшного удара, смертельно поразившего его честь, Бэкон оправился удивительно быстро и с тех пор в добровольном уединении обратил все свои силы на науку.

У него не было никаких сильных и глубоких чувств, которые могли бы возбудить и увлечь его душу: Доказательства дружбы и привязанности не могли его тронуть так, чтобы он отдался им всем сердцем, но и враждебные действия так же мало его возмущали. Ему было просто ради королевских милостей покидать или даже преследовать своих друзей, ради денег заключить брак, не вызванный увлечением.

Сильные страсти были так же чужды его сердцу, как чужды были его уму ошибочные понятия, которые он называл идолами.

Это была не холодная, но ровная натура, склонности и недовольства которой держались в пределах равнодушия. Таким образом, Бэкон мог без любви и преданности быть благожелательным, угодливым, миролюбивым, а без ненависти и злобы— действовать враждебно. Чтобы быть к нему справедливым, мы должны выразить и то, и другое: Он мог быть неблагодарным к своим благодетелям, но не мог быть мстительным к своим врагам. У него не было никаких страстей, принадлежащих к роду любви, но его не трогали и страсти противоположного рода — ненависти.

Были случаи в его жизни, когда он действовал без сострадания, но нет ни одного свидетельства, что он был завистлив. Он так же легко мог защитить свою душу от чужой неблагодарности, как легко открывал ее для признания чужих заслуг. И потому верно судил Спиноза, считая зависть чувством, обратным состраданию. Если бы для накала человеческих страстей существовал термометр, способный измерить его, то оказалось бы, что у Бэкона градус теплоты сердца был весьма близок к нулю.

Практические цели имели для него гораздо. Где те и другие согласовывались между собой, там можно было быть уверенным, что Бэкон — один из достопочтеннейших людей. Но каждый случай коллизии тотчас же нарушал равновесие его естественного благорасположения. Если ему приходилось выбирать между практической жизненной целью и сердечной склонностью, то можно было определенно предположить, что Бэкон предпочтет первую.

Он, конечно, пытался примирять их между собой; ему было бы очень приятно, если бы попытка удалась, но если она не удавалась, и Бэкон видел ее невозможность, он решался жертвовать склонностью, и эта жертва стоила ему очень малой борьбы с собой. Вот чем с внутренней стороны объясняется печальный эпизод его жизни: Это был самый жестокий случай коллизии, в какую только могли прийти его интересы.

Коллизия была не между долгом и интересом, а между эгоизмом и дружбой. Граф любил его страстно и осыпал множеством благодеяний, за которые Бэкон питал к нему такую сильную признательность, какую только допускал его чуждый страстей темперамент. Но в графе он любил не столько друга, сколько могущественного любимца королевы, бывшего для него полезным. Любимец пал, и дружба Бэкона должна была подвергнуться испытанию, которого не смогла выдержать. Она была побеждена таким образом, который, к сожалению, столь же строго соответствует характеру Бэкона, сколь сильно оскорбляет наше чувство, хотя и вполне согласуется с нашим объяснением его нравственного настроения.

Он действительно пытался и словом, и делом пустить в ход все средства, чтобы спасти графа Эссекса, не повредив себе самому. Он выбрал согласно своему характеру. Он должен был по воле королевы поддержать обвинение и публично оп-. Он поддержал обвинение, оправдал казнь; он сделал то и другое без сострадания, так, что явственно обнаружилось, что Бэкон имел единственное намерение — угодить королеве.

Когда королева пожелала, чтобы он защитил совершенную казнь в особом сочинении, Бэкон ответил изъявлением радости по поводу того, что его перо нравится королеве. Когда в царствование Якова I друзья Эссекса снова приобрели вес, Бэкон сделал все возможное, чтобы его сочинение было забыто: Весьма характерным и верным было то, в чем Бэкон письменно сознался в этом случае: В этих строках Бэкон с наивной искренностью нарисовал свой портрет. Из всего этого видно, как легко подчинялся влияниям этот нравственный характер, как он был способен тотчас же сообразоваться со всякого рода отношениями.

Подобная нравственная покорность еще далека от подкупаемости, но становится последней, коль скоро подчиняющие основания заключаются не в собственной совести, а исключительно в силе внешних обстоятельств. Без строгой совести и без могучих страстей, по-своему господствующих над душой, такие характеры постоянно подчиняются подкупающим влияниям извне. От одних этих влияний зависит, какую форму принимает подкупае-мость, до какой степени она доходит.

И отношения, среди которых жил Бэкон, как могущественное и вместе покорное орудие, были причиной того, что его естественная подкупаемость приняла грубейшую форму подкупа и достигла степени настоящего преступления.

В его нравственном настроении не было ничего, что бы он мог противопоставить таким растлевающим влияниям. Себя и свое высокое положение генерал-Фискала и лорда-хранителя печати Англии он подчинил мило-.

Так как Бекингем имел на короля самое сильное влияние, то для Бэкона он был непобедимой силой. Бэкон не мог отказаться от поддержки влиятельного царедворца, и точно так же не мог повлиять на безрассудного человека своими более правильными взглядами. Поэтому он подчинился ему и участвовал в его несправедливых деяниях, которые позволили Бекингему обогатиться. Бэкон разрешил Бекингему выдавать патенты за высокую цену и продавать монополии, что очевидно наносило вред стране. Он терпел, что было еще хуже, вмешательство королевского любимца в свою судейскую деятельность, и Бекингем часто готовил решения, которые Бэкон подписывал.

Бэкон очень хорошо знал, что подкупность судов — одно из величайших зол, какое только может терзать государство, но он терпел, когда корона и чиновники вмешивались в процессы и располагали судей в свою пользу или в пользу своих клиентов; больше того, и сам Бэкон делал то, чего никогда не должен был бы делать при своем правильном взгляде на веши: На этом противозаконном пути он, как говорят, собрал большую добычу; его противники оценили ее в фунтов.

Эта жадность имела свое основание не в грязной жажде денег, а в беззаботной и легкомысленной любви к роскоши. Сам Бэкон от природы был умерен и воздержен, но он любил пышность и общественные расходы; роскошь принадлежала к соблазнам, перед которыми он не мог устоять; он позволял безрассудные расходы, превосходившие его денежные средства, и таким образом навлек на себя бремя долгов, облегчить которое он едва ли мог без противозаконных и бессовестных поборов.

Здесь Бэкон и его судьба являются поистине в жалком свете, с печатью обыкновенного легкомыслия. Для жизни, в которой сочетаются эти три вещи — впрочем, логически довольно тесно связанные, — а именно роскошь, долги и поборы, мы по опыт-. По-видимому, он всегда любил несоразмерную роскошь; по крайней мере известно, что однажды его арестовал за долги на улице один золотых дел мастер, и это случилось еще раньше эпизода с Эссексом.

Судьба Бэкона выступила против него как Немезида, как будто перед нею был один из античных героев. Она позволила ему подняться до высочайшей вершины счастья, чтобы потом внезапно поразить быстрыми и страшными ударами. В несколько мгновений гордое здание его счастья, не без трудностей возводимое им в течение долгих лет, обратилось в жалкие развалины.

При Якове I он был возвышен королевским благорасположением и поднялся по лестнице государственных должностей до высших ступеней. Посвященный в рыцари при восшествии короля на трон, Бэкон в г. В Лондоне он жил блестящим образом в Йоркхаусе. Свои каникулы посвящал тускуланскому досугу в Горгэмбэри, где занимался литературными работами и садоводством. На вершине своего политического поприща Бэкон был возведен в звание барона Веруламского и виконта Сент-Олбанского, и эти события торжественно отмечались двором.

Он был первым сановником Англии и вместе с тем стал первым философом Европы, когда в г. Это было время, когда Бэкон достиг вершин своей силы и своего счастья, по справедливости почитаемый всеми и отовсюду собиравший дань удивления.

Новый парламент собрался три дня спустя после того, как Бэкон самым торжественным образом был произведен в виконта Сент-Олбанского. Парламентарии говорили об общественных жалобах, о своекорыстной и вредной раздаче монополий и патентов, но более всего — о злоупотреблениях в судах. Палата общин избрала комитет по расследованию этих злоупотреблений. Жалобы были расследованы, и было устаноатено до двадцати трех случаев подкупа. Список их был представлен Бэкону, чтобы он защищался. Бэкон в конце концов ответил письменно, и так как никакого иного выхода не оставалось, писал: Подавленный и больной от стыда, несчастный уединился в своей комнате.

Он был приговорен к заключению на срок, какой будет угоден королю, к денежному штрафу 40 фунтов и к гражданской смерти. Наказание было строже, чем его судьи, у которых осужденный вызывал и удивление, и сострадание.

Поэтому оно почти и не было исполнено или было исполнено только по форме. Уже через два дня король освободил Бэкона из заключения, а затем он был прощен по всем статьям приговора; ему даже было вновь предоставлено присутствие в палате лордов на ближайшем парламенте.

Но он уже не являлся туда и остаток своих лет прожил в уединении в лесах Горгэмбэри, погруженный в занятия наукой. Если теперь мы сравним нравственное настроение Бэкона с его научным характером, то между ними найдем не какое-. Именно те черты послужили во благо его науке, какие были вредны и опасны для его жизни. Поскольку наука по существу своему отличается от жизни, постольку и научный характер должен обнаруживаться иначе, чем нравственный, хотя и тот, и другой в основном совершенно согласны, Ум, ищущий истину, никогда не бывает подвержен известным заблуждениям.

Наука никогда не может давать известные блага, поэтому научный характер никак не может действовать ради таких благ. Легко понять, что преобладающий практический смысл, ум, жаждущий силы и значения, становится своекорыстным в жизни света, что при малой силе сопротивления и при большой гибкости он не пугается и извилистых путей для достижения своей цели, что он, наконец, достигает своей конечной выгоды пусть многими нравственными потерями.

Но поставьте такой ум с его силой понимания на путь науки, и он обнаружит здесь те же самые черты характера, которые вообще определяют форму его индивидуальности, только без той грязи, которой он запятнал себя в нечистой мирской жизни. Сама по себе наука чиста. В ней нет позорного своекорыстия, позорной подкупаемости. И чтобы перевести какой-нибудь характер с нравственной стези на научную, в нем нужно опустить все то, чего нельзя перевести, что может быть только нравственным явлением жизни.

В отношении Бэкона это была своекорыстная и слабая форма его воли. Как может она выразиться научно? Какую пищу может дать ей наука? Со схоластами ему нечего было церемониться: Если исключить эту разнородность научного и нравственного характеров Бэкона, то общее их соответствие бросается в глаза. Науку Бэкон понимает в том самом смысле, который явным. Чтобы доказать, что воля производит ум как это утверждает один из наших оригинальных философов , я взял бы для примера Бэкона.

Его наука совершенно согласуется с основным тоном его индивидуальности и его воли. Он направляет ее, как и свою жизнь, к практическим целям, хочет поставить ее в новое и плодотворное общение с жизнью света, от которой она была оторвана; все его философские планы направлены на то, чтобы обогатить науку, сделать ее могучей, почитаемой, влиятельной, общеполезной: Но обогатиться наука может только знаниями, а сильной она может стать только тогда, когда ее знания полезны, приложимы, действительны.

Итак, представим себе, что жизненный идеал Бэкона внедрен в науку: И как иначе может быть приобретено это богатство, если не с помощью ловкого, открытого для жизни, годного для мирского опыта рассудка? Но вместо этого богатства, которого Бэкон ищет, он находит в современной ему науке прямую противоположность: Итак, если Бэкон хочет внедрить в науку свою волю, то ему ничего не остается, как только отнять у существующей науки ее самомнение и — так как эта наука не может быть богаче, чем она есть — создать новую, способную к приобретениям науку.

Так возникает в его душе идея научного instauratio magna1. Чтобы обогатить науку, он должен преобразовать ее, открыть ей новые источники, изменить ее образ мыслей до самого основания. Древо познания, которое застал Бэкон, уже не приносило никаких плодов; с него можно было только отрясать сухую листву, и, как видел Бэкон, присяжные ученые.

Исходя из характера Бэкона, можно объяснить, с каком единственном смысле он только и мог преобразовать науку. Открытый для света, жадно искавший славы и почестей, полный интереса к общественной жизни — таков он был сам; так и науку он хотел научить мыслить практически, направить ее понимание на одни действительные вещи, сделать это понимание таким трезвым и гибким, чтобы оно могло смотреть на вещи без предрассудков и исследовать их правильно.

Для этого науке нужен был путеводный метод, и Бэкон установил его. Ей нужно было множество вспомогательных средств, чтобы преодолеть трудности непривычного пути.

Бэкон нашел эти средства со свойственной ему ловкостью; он придал своей теории подвижную и гибкую форму, которая вполне могла приспосабливаться к обстоятельствам, повсюду открывать доступные веши, для всякого случая находить особый прием.

Это направление науки и гений Бэкона были как бы созданы друг для друга. В отношении к страстям он находился в естественном и потому счастливом нейтралитете; его неувлекающийся и неослепляемый ум, никогда не отдававшийся во власть исключительных склонностей, никогда не привязывавшийся к сердечным объектам, тем с большим интересом, тем с большей ясностью мог обращаться к целому.

Categories: История